В понедельник утром в камеру вошли два жандарма. В их сопровождении я предстал перед герром комендантом и гестаповцами. Один из них сидел за столом. Худой, морщинистый. На столе - вещественные доказательства: мой ТТ, финка, деньги, документы, батареи. Гестаповец, стоящий рядом, почтительно нагнулся и что-то зашептал на ухо сидящему. Тот в ответ коротко рассмеялся.
- Ви есть золотая рипка. Я есть старый рипак. Пудет рипка говорийт или молчайт?!
Встал. Подошел. И, не дожидаясь ответа, коротко взмахнул рукой. Боль обожгла. Словно током ударило. На губах соленый привкус крови.
- Это, Иван, цветочки, якотки впереди.
Жандармы по знаку гестаповца схватили меня за руки. Дернули. Заломили до хруста в костях. Снова посыпались удары. Я инстинктивно обхватил руками голову: держаться! Стиснув зубы, глотая кровь, обливаясь потом, молчал. Боль врезалась в сердце, туманила мозг.
Только бы не потерять сознание.
"В парке Чаир распускаются розы.
Снега белее черешен цветы…"
Удар по голове… Цветы, цветы, цветы… Вспухшие, искусанные в кровь губы.
"Снятся твои золотистые косы.
Снится мне море, и солнце, и ты…
Снова удар. Стол, гестаповцы и жандармы поплыли, завертелись в оранжевой карусели. Боль исчезла. Чьи-то мягкие руки подхватывают и несут меня. Прихожу в себя на полу. Жандарм равнодушно, привычно, словно неодушевленный предмет, поливает меня ледяной водой.
Широко расставив ноги, надо мной раскачивается, как маятник, главный мой мучитель:
- Жиф курилька! Ну что? Будем молчайт, говорийт?!
Спокойно, спокойно! Признание должны вымучить - тогда в него поверят. Кто это сказал? Старый казак Шайтан славному гетману Богдану? А может, Олег?
Снова бьют. Что ж, вымучивали долго, старательно. Кажется, пора…
Превозмогая страшную слабость, я стал подниматься.
Тело ныло. Боль снова возвращалась, колючими иглами пронизывая мозг.
Гестаповец жестом подозвал жандармов.
Я поднял руку:
- Не надо. Хватит. Деваться некуда. Я - советский разведчик.
- Гут, гут. Отвечайт на вопросы! Где группа?
- Я один.
- Доказательства?
- Мои вещи и документы.
- Вещи и документы?
- Да. Я - марш-агент.
Во всех разведках мира есть такие люди - связники, "почтальоны". Их обычно посылают через линию фронта с ограниченной задачей: передать уже действующим группам батареи радиопитания, деньги, взрывчатку и т. д.
Вещи, найденные при мне, как раз и выдавали связника.
Поверит или не поверит? Если поверит, значит Гроза и Груша на воле. Бесконечной кажется минута. Но вот офицер потянулся к телефонной трубке. "Наверху" - это видно по его чуть заметной сухой улыбке - довольны.
- Если все правда, - обращается он ко мне, - можешь рассчитывать на доброту фюрера. Но боже сохрани, - он так и сказал - "боже сохрани", - водить гестапо за нос.
Комендант на радостях расщедрился. Мне разрешили умыться. В камеру принесли обед из жандармской кухни. Лапшу со свининой, пиво, даже баночку искусственного меда. Дело было сделано.
Завертелась, закружилась карусель тайной полиции рейха. 22 августа меня отвезли в Сосковец. Браслетки с рук не снимали. Вечером - катовицкое гестапо. Снова допрос. На этот раз с бо́льшим интересом к деталям. Допрашивал молодой гестаповец в штатском. Переводила девица. Маленькая блондинка, как только раздавалось: "Фрейлейн Вэра!" - вздрагивала, вскидывала голову. В ее глазах были и собачья преданность патрону, и неистребимое чувство страха. На меня она поглядывала с нескрываемым любопытством, даже с каким-то сочувствием, хоть и не без злорадства. Дескать, не одна я такая на белом свете. Есть и другие. Офицер вел допрос в стремительном темпе. Но я уже вошел в роль, не сбивался.
- Кто такой?
- Марш-агент, послан для связи.
- Задача?
- Встретиться в Кракове с представителем группы. Передать ему деньги, радиопитание. Получить пакет и к пятому сентября возвратиться к своим.
- Адреса? Явки? Где назначена встреча?
- Никаких адресов у меня нет. Встреча на краковском рынке Тандета.
- Точнее. Сроки?
- С двадцать четвертого по двадцать седьмое августа.
- Приметы? Пароль?
- Ко мне должен подойти мужчина среднего роста, средних лет. Он знает мои приметы: из английского бостона темно-синий костюм. Такого же цвета кепи. Из верхнего кармана пиджака виднеется розовый платочек. Пароль: "Когда вы выехали из Киева?" Отзыв: "В среду".
- Как попал в марш-агенты?
- Это длинная история, господин офицер. Да вы и не поверите.
- Ну?!
Тут я сообщил новые подробности по одной из легенд. Я - Гордиенко. Родом из Кировограда. Украинец. Работал при немцах секретарем в украинской полиции. Не успел эвакуироваться с вермахтом, так как Кировоград внезапно был окружен Советами. Перед приходом красных раздобыл чистые документы. С ними перебрался в соседний район. Сам явился в военкомат. Мобилизовали. Вскоре отправили в специальную часть в Житомир. Оттуда в Тернополь. Из Тернополя на самолете забросили в тыл. Хотел сразу явиться, да не успел.
- Почему не заявили об этом в самом начале?
- Кто бы поверил?
- И я не верю…
- Как вам угодно. Теперь уже все равно. Что ни вопрос - ловушка.
- Где приземлился? С кем? Фамилия? Шнель! Живо!
Я свое:
- Выброшен один. Приземлился в лесу западнее станции Псары.
Ночь просидел я в одиночке катовицкого гестапо. Утром двадцать четвертого меня снова привели к знакомому следователю. Тот вскинул на меня свои белесые глаза, заговорил отрывисто, сердито. Фрейлейн Вера встрепенулась и пошла выстреливать фразу за фразой. Я узнал, что ее шеф охотно и даже лично расстрелял бы меня, но приказ есть приказ. И, к большому сожалению шефа, меня сейчас отправят в Краков. Впрочем, в краковском гестапо шутить не любят.
После такого напутствия меня побрили, постригли, посадили в уже знакомую черную машину.
ВСТРЕЧА С ГОРОДОМ
…Шуршат шины. С каждым километром все ближе Краков. Разве такой представлялась мне встреча с этим городом? Стиснутый с обеих сторон двумя молчаливыми молодчиками (в машине было их еще двое), я сидел безоружный, со скованными руками. Правда, три-четыре дня выигрывал наверняка. В моем положении и это было немало. Но в остальном мог надеяться только на случай. А я знал уже, что случай сам по себе срабатывает редко. У случая много союзников. Прежде всего - интуиция.
И конечно, нужна решительность, постоянная готовность идти на риск, вера в удачу. И умение выжидать, терпение, точное знание предмета.
Мой предмет - Краков.
Мысленно вновь и вновь обхожу его улицы, площади. В сотый раз заглядываю на Тандету. Город ощущаю почти физически.
Сукеннице…
Университет…
Городская библиотека…
Мариацкий костел…
Таинственный Вавель - замок первых польских королей, теперь - резиденция обер-палача Польши, генерал-губернатора Франка. Мне кажется, я мог бы обойти эти места с закрытыми глазами, хоть никогда не бывал в Кракове.
Здесь вынужден сделать отступление. Пусть простит мне читатель возможные отклонения, нарушающие стройность рассказа. Без них не обойтись, ибо пишу не вымышленное произведение со строго продуманной композицией, а повесть своей жизни. Любая жизнь - не укатанная прямая дорога. Вот и теперь оставляю где-то на полдороге в Краков гестаповскую машину, моих ангелов-хранителей, чтобы рассказать о человеке, которому я больше всего обязан как разведчик.
Настоящее его имя я узнал сравнительно недавно. А в разведшколе нашего учителя звали Василием Степановичем. Когда пришло мне время выбирать себе конспиративное имя, я тоже - так велико было подспудное желание во всем походить на него - стал Василием Степановичем. Василий Степанович Михайлов. Или просто "капитан Михайлов". Под этим именем знали меня бойцы группы "Голос" и польские друзья до первой нашей послевоенной встречи в 1964 году, когда уже можно было открыть друг другу свои настоящие имена.
Василий Степанович был начальником отделения и преподавателем разведшколы, куда я попал в начале 1944 года. Наш учитель, сдержанный, немногословный, не любил рассказывать о себе и, приводя во время лекций и практических занятий различные случаи, которые он считал полезными и поучительными, никогда не ссылался на свой личный опыт. Уже первые практические занятия привели меня к неутешительному выводу: в разведчики совсем не гожусь. Прошел, к примеру, состав. Изволь подсчитать и запомнить, сколько в нем вагонов, открытых платформ, цистерн. Встретился с нужным человеком - мгновенно зафиксируй цвет волос, глаз, покрой костюма, узел на галстуке. Еще надо было уметь многое: "читать" город по карте, запоминать (записывать нельзя) десятки, сотни названий незнакомых улиц, сложные адреса, пароли. Тут я растерялся. Потому что не был наделен от природы хорошей памятью.
Дело прошлое, но… что было - то было. Несколько дней ходил сам не свой. Как поступить? Имею ли право с такой памятью оставаться в разведшколе? Эта мысль не давала покоя. Сижу на лекции. Слушаю - не слушаю. А в голове сами собой слагаются строки рапорта на имя начальника школы. Так, мол, и так: "Осознавая свою непригодность, прошу отчислить меня из школы и отправить на фронт или в партизанское соединение".