- Зачем привел сюда эту сволочь? Мог расстрелять на месте. У меня и без него забот полон рот.
Так глупо, нелепо погибнуть от рук своих! Все, что угодно, мог предположить, только не это. А оснований для расстрела по тем суровым военным временам было больше чем достаточно. Красноармеец задержал меня почти у линии фронта в гражданской одежде. При обыске обнаружил в кармане пиджака две немецкие листовки - так называемые "пропуска" в плен. В них с наглой категоричностью утверждалось, что Красная Армия разбита, Ленинград в железном кольце, солдаты фюрера уже обстреливают Кремль. Требовалась малость: арестовать командиров, комиссаров, бросить оружие и перейти в плен, где всех ожидала чуть ли ни райская жизнь. При этом предлагалось иметь при себе "смену чистого белья, мыло, котелок и ложку".
Командир читал листовку медленно, вслух. Осунувшееся скуластое лицо бледнело от гнева:
- Куда же ты, лизоблюд фашистский, девал котелок и ложку? Чем будешь на том свете гитлеровские щи хлебать?
Я молчал. Как сказать ему об истинной цели моей "прогулки" у линии фронта? Поверит ли?
Командир недвусмысленно приказал отвести "сволочь", то есть меня, за сарай и… Моя подпольная деятельность, так и не начавшаяся, могла на этом кончиться.
Дальше тянуть становилось бессмысленным. Я выразительно посмотрел на красноармейца:
- Пусть оставят нас одних.
Командир удивился, но требование удовлетворил.
- Выполняю специальное задание командования, - сказал я тихо. - Листовки же прихватил (так оно и было) на случай, если не удастся избежать встречи с немцами.
- Чем, - явно заколебался командир, - вы можете это подтвердить?
- К сожалению, ничем… Подумайте сами, товарищ, уместны ли при встрече с врагом разные справки и удостоверения?
Командир задумался.
Я не очень надеялся на благополучный исход. Но, видно, было в моем голосе что-то такое, чему он поверил. Мы расстались друзьями.
Доверять - не доверять? В тылу врага - это вопрос жизни и смерти. И когда надо было решать уже мне, я не раз вспоминал своего "знакомого" командира, его доверие авансом.
А случалось всякое на войне. Знавал я людей: на словах - кремень, а на проверку - трухляк. Не приведи, судьба, опереться на такого в трудную минуту.
…В январе 1942 года на Днепропетровщине гитлеровцы захватили группу наших товарищей. Я потерял связь с подпольным райкомом. Полицаи разыскивали и меня. На моей квартире перевернули все вверх дном.
С наступлением сумерек я ушел в степь. Ночь застала меня на окраине хутора Солдатского. Тут жил учитель местной начальной школы Перекатов. С этим человеком я в свое время, как говорится, пуд соли съел. Ко мне он относился по-дружески. Я предположил, что Перекатов должен быть дома. В армию его не взяли по состоянию здоровья. Эвакуироваться не успел.
Подойдя к усадьбе учителя, оглянулся - ни души. Хорошо зная расположение комнат, осторожно постучал в кухонное окно. Хозяин дома, несколько раз переспросил "кто" и открыл дверь. В сенях при тусклом свете керосиновой лампы он оглянул меня с ног до головы.
- Евгений Степанович?! Вы… - проговорил дрожащим голосом.
Я спросил, не могу ли у него переночевать. Уйду на рассвете. Он решительно замахал руками:
- На хуторе карательный отряд… Я вас не знаю, вы меня. Каждый сам по себе - такое теперь время.
Что делать? Ночь. Мороз до 40 градусов. В Солдатском никого, кроме Перекатова, не знал. Ночью дорога, улицы патрулировались гитлеровцами.
- Тогда, может, в коровнике разрешите переночевать?
Перекатов зло зашипел:
- Уходите… Сейчас… Немедленно.
И этого человека я считал чуть ли не другом!..
Захлопнулась дверь. Мелькнула тень с лампой.
Огородами я вышел в поле. В километре от хутора стоял осиротевший, никому теперь не нужный комбайн. Он-то и "приютил" меня на ночлег.
Тут не так мело. Тянуло ко сну. Странная сладкая истома разлилась по всему телу. Запахло свежескошенным сеном, медовым запахом цветов. Я оказался на лугу. И поплыл в зеленой лодочке. На какое-то мгновение вырвался из плена видений и понял, почувствовал: замерзаю. Снег занесет следы. Закоченеешь, и найдут тебя весной… Ну и пусть… Безразличие охватило меня. Спать… Спать…
Нет! Я еще живой. Не сдамся! Вывалился из комбайна. Ватные ноги совсем не слушаются. Делаю шаг, другой. Падаю. Поднимаюсь, снова падаю. И снова поднимаюсь. Нет, не сдамся!..
Теперь в камере, вспомнив Перекатова, я вновь словно пережил ночь в комбайне. Как это ни странно, именно тот давний эпизод встряхнул меня, заставил взять себя в руки.
Спокойно! Спокойно! Проанализируй все сначала. Где допущена ошибка?
Вновь и вновь перебираю в памяти события последних дней…
Больше месяца мы ждали этой минуты, когда скажут: летим.
Последний раз всей группой отрабатываем сигнал сбора: водим финкой по лопате. Звук скрежещущий, как у ночной вспугнутой птицы. Придирчиво "допрашиваем" друг друга.
Наконец-то подошла штабная машина. На аэродроме нас встречает полковник "Павлов" (про себя мы называем его Батей). Наша группа подчинена ему. С ним будем поддерживать связь.
Почти час летим над освобожденной территорией. На прифронтовом аэродроме под Жешувом нас уже ждет специальный самолет ЛИ-2. Приятная новость: войска 1-го Украинского фронта штурмом овладели Сандомиром. Продолжая бои по расширению плацдарма, наступающие войска заняли десятки населенных пунктов, завершили окружение группировки противника и ведут успешные бои по ее уничтожению.
Мы в гражданской одежде, и наше появление на фронтовом аэродроме, да еще в День авиации - сенсация. Летчики принимают нас за артистов. И все интересуются, когда начнется концерт. Ну что ж, артисты так артисты. Со штурманом нашего ЛИ-2 уточняем программу "концерта". По карте определяем координаты высадки.
Пилот хмурится:
- Вы нам, черти этакие, всю музыку испортили. Думали выпить свои законные фронтовые в честь праздника. Ну ничего: высадим вас тютелька в тютельку.
В 21.00 пришел инструктор, бог парашютистов. Дотошный. Придирается. Пробует на вес каждый рюкзак. Иначе нельзя: из-за перегрузки можно и без ног остаться.
Инструктор тщательно осматривает парашюты. Заметив на нашей радистке огромные сапоги сорок второго размера - других на складе не нашлось - недовольно хмыкает. Заставил ее намотать еще одну пару портянок. Наконец все готово. Начинается погрузка.
- Ну, ни пуха ни пера, - говорит инструктор, и лицо его становится каким-то растерянным, виноватым. Видимо, трудно оставаться, когда другие улетают. Очень трудно.
Но у войны свои неписаные законы и сюрпризы.
Инструктор вскоре после наших проводов, можно сказать, дома, на своем летном поле, попал под бомбежку и был убит шальным осколком.
Все это случилось потом. А тогда, в последние минуты пребывания на Большой земле, мне почему-то особенно запомнились его виноватые глаза.
В 23.00 самолет вышел на старт, быстро оторвался от дорожки, начал набирать высоту. Вот и линия фронта. Горят какие-то села. То слева, то справа от нас шарят по небу длинные пальцы прожекторов. Через несколько минут к нам прилепился вражеский истребитель. Длинная очередь. Одна, другая. "Мессер" сделал еще один залет, снизу. Предупреждаю группу: возможен вынужденный прыжок. Но истребитель, к счастью, так же внезапно отвалил от нас, как и появился. Летим на юго-запад. Протяжный гудок, пора… Дверь настежь. Сверяем часы: 0.30. Под нами непроницаемая темень. Что ждет нас внизу? Главное - дружнее прыгать, кучно, не рассеиваться. Снова гудок. Первым вываливается мой помощник "Гроза". За ним - радистка "Груша", я - замыкающим.
Мой парашют открывается сразу. Поджимаю ноги. Жду. Земли нет. Странное ощущение: словно завис в воздухе. И куда-то несет, несет. Внизу появляются какие-то светлячки, движутся в одном направлении. Приземляюсь прямо на шоссейную дорогу. Теперь уже можно рассмотреть: светлячки - замаскированные фары машин. Их гул все ближе. Еле успеваю оттащить парашют в кювет. Наготове автомат, граната. Машины мчатся полным ходом. Какие-то обрывки песен, немецкой речи. Кажется, пронесло.
Парашют зарываю в поле. Скребу финкой по лопате - в ответ ни звука. Слышен только лай собак, свисток стрелочника: где-то рядом станция. Откуда она здесь? Не видно и лесных массивов, обозначенных на карте. Голая степь. Дороги - шоссейные, железная. Вокруг населенные пункты. Продолжаю давать сигналы, отзыва нет. Видно, сбросили с большой высоты. И совсем не "тютелька в тютельку", как обещал штурман. Вот и развеяло нас в разные стороны. До рассвета шел полем в юго-западном направлении. Забрел в рощу. Рюкзак, портфель запрятал в кусты. Стал снимать сапоги и вдруг услышал шорох. Почувствовал телом, спиной: кто-то смотрит на меня - пристально, неотрывно. Я за пистолет. Оглянулся: глаза. Огромные, серые глаза. Маленькая косуля в желтых пятнышках. Я тихонько свистнул. Ода вздрогнула: скок - только ножки-спички замелькали. Рассмеялся. Хорош Аника-воин - косули испугался.