- Да нет, я об этом и не думал… Мордехай. - (У меня никогда не получалось переходить на имена при первом же знакомстве).
- О, я и не надеялся, что вы меня вспомните. Так что можете особо не переживать. И тыкать мне не надо, пока. - Последний глагол - на кошмарном французском. - Но я-то вас помнил. Эйдетически - как запоминается какой-нибудь момент из фильма ужасов. Из "Психо", например. Помните "Психо"?
- Да, сцена в душе. Я что, в детстве был похож на Тони Перкинса? Господи помилуй.
- Ну, по-своему вы тоже были ужасны. Для меня. Мы сидели в одной "домашней комнате", уроки делали. Помните мисс Скинлин?
- Мисс Скинлин! Точно; терпеть ее не мог.
- Старая жирная краснолицая манда - брат, а как я ее терпеть не мог, тебе и не снилось. В десятом она вела у нас английский. "Сайлас Марнер", "Юлий Цезарь", "Сказание о старом мореходе". Блин, я чуть вообще разговаривать не разучился, так она меня достала.
- Вы так и не объяснили, что у меня было общего с "Психо".
- Ну не "Психо", так "Мозг Донована". Мозг в стеклянной цистерне. Интеллект-спрут - вынюхивает стипендии, знает все ответы, хавает все дерьмо, что скармливают нам всякие там скинлины. Церебральный Цербер. - Каламбур он испортил тем, что в обоих словах не правильно поставил ударение.
- А если вдруг приспичит, ты в два счета мог показать ей, где раки зимуют, старухе Скинлин. А я должен был сидеть пень пнем и хавать все их дерьмо. Я понимал, что это дерьмо, а толку? Они из меня веревки вили… Что мне действительно запало в память - черт, это перевернуло всю мою жизнь! так один день, весной пятьдесят пятого, ты и две этих евреечки, вы тогда вместе зависали, остались после школы и напропалую чесали языками, есть Бохх или нет. Так ты тогда и говорил - Бохх. Акцент у тебя вообще был просто абзац - наверно, Лоренса Оливье насмотрелся. А меня оставили после уроков на допзанятия. Сидел я на "камчаже", угрюмым невидимкой, как обычно. Не припоминаешь?
- Конкретно тот день - нет. В том году я вообще много болтал, есть Бохх или нет. Я тогда только-только открыл для себя так называемое Просвещение. Девчонок, правда, помню. Барбара и… а вторая кто была?
- Рут.
- Какая потрясающая память.
- Чтобы лучше тебя скушать, внученька. Так вот, девицы все выволакивали доводы замшелые, как не знаю что, мол, вселенная - как часы, а раз есть часы, должен быть и часовщик. Или о первопричине, которую никакие другие причины не учиняют. До того дня я даже про часовщика не слышал, и когда они сказанули, я подумал, ну уж Тут-то мозг Донована заклинит. Так ни черта подобного - ты от их силлогизмов… - опять не правильное ударение, хреновых одно мокрое место оставил. До них так и не дошло, они все талдычили свое - но меня проняло. С того момента на религию я забил.
- Прошу прощения, Мордехай. Серьезно. Вот всегда так - думаешь потом, что просто искренне заблуждался, а оказывается, столько чужих жизней искалечил. Уж и не знаю, как теперь…
- Прощения? Родной, я же благодарен тебе по гроб жизни. Может, и странноватая форма благодарности, чтоб тебя похитили и запихнули в эту нору, но здесь тебе все-таки не Спрингфилд. Хааст показывал мне твой тамошний дневник. Все, про Спрингфилд можешь забыть. Признаю, признаю - я просил Хааста перевести тебя сюда не из одного альтруизма. Ну где еще у меня был бы шанс встретить первоклассного, всамделишною, публикующегося поэта? Да, Саккетти, ты на полную катушку раскрутился, правда? - Разнообразные чувства, замешанные в один этот вопрос, сортировке не поддавались: тут тебе и восхищение, и презрение, и зависть, и (окрашивающая практически все, что Мордехай мне говорил) бесшабашно-высокомерная веселость, иначе не скажешь.
- Насколько я понимаю, "Холмы Швейцарии" вы прочли, - отпарировал я. Вот оно, писательское тщеславие! В малейшую щелку просочится.
- Угу, - пожал своими едва заметными плечами Мордехай. - Прочел.
- Значит, вы в курсе, что я перерос тогдашний свой незрелый материализм. Бог существует совершенно независимо от Фомы Аквинского. Вера не сводится к овладению силлогизмами.
- Да пошел ты со своей верой и своими эпиграммами знаешь куда?.. Ты мне больше не Большой Брат. Кстати, приятель, я тебя на два года старше Чю до этого твоего новоявленного благочестия, я устроил тебе перевод сюда, несмотря на него - и несмотря на уйму отвратных стихов.
Что мне было делать, кроме как рефлекторно поморщиться?
Мордехай улыбнулся; гнев его, получив выражение, бесследно улетучился.
- Хороших стихов там тоже была уйма. Джорджу книжка в целом понравилась больше, чем мне, и вообще он в таких вещах разбирается лучше. Собственно, он тут дольше. Как он тебе?
- Джордж? Очень… впечатляюще. Боюсь, столько сразу… я просто был не готов. Вы тут все такие… резкие… раскрепощенные - особенно после спрингфилдовского абсолютного вакуума.
- Черта с два. Какой, кстати, у тебя "ай-кью"?.
- В моем-то возрасте что проку об "ай-кью" распинаться? В пятьдесят седьмом мне насчитали сто шестьдесят, только понятия не имею, насколько это далеко по кривой нормального распределения.
Теперь-то какая разница? Вопрос ведь только в том, как интеллект использовать.
- Знаю, знаю… обидно, да?
При всей беззаботности, с какой была обронена реплика, я ощутил, что впервые за время разговора коснулся темы, к которой Мордехай относился сколько-нибудь серьезно.
- А… ты, Мордехай, чем тут занимаешься? И вообще где мы?
Чего Хааст и Баск хотят от вас добиться?
- Мы в аду, Саккетти, разве ты не знал? Или в преддверии ада.
Они пытаются скупить наши души, чтобы тела пустить на сардельки.
- Вам сказали, что мне об этом ничего знать не положено, так?
Мордехай отвернулся, встал и прошел к книжной полке.
- Мы - гуси, а Хааст и Баск на убой откармливают нас западной культурой. Наука, искусство, философия, все, что ни попадя. И все же…
Мне мало, мало, мне все мало.
В желудке после сотни клизм хоть
Шаром кати, а все не впрок,
И не притронуться О!
Мне мало, мало.
Цитировал Мордехай мое же стихотворение. Реакцию свою я сам толком не понимал; Мордехай польстил мне тем, что запомнил на память именно этот кусок (главная моя гордость), и одновременно изрядно уязвил (оттого, что первым эти слова сказал я, менее язвительными они не становились). Я ничего не ответил, ничего больше не спрашивал.
- Не комната у тебя, Саккетти, а хрен знает что, - проговорил Мордехай, тяжело плюхнувшись на кушетку. - Сначала у всех у нас были не комнаты, а хрен знает что; но ты этого так не оставляй. Скажи Хаасту, что этот стиль тебя не устраивает. Например, занавески деструктивно интерферируют с волнами мозга. На такие вещи у нас карт-бланш - интерьерный дизайн, черта в ступе… сам увидишь.
Рекомендую воспользоваться.
- По сравнению со Спрингфилдом тут очень даже изящно. Собственно, по сравнению со всеми моими жилищами, что временными, что постоянными - не считая одного дня в "Рице".
- А, ну да, у поэтов с финансами вечно напряженка. Подозреваю, деньгу я зашибал побольше твоего - пока меня не загребли.
Вот ублюдки! Это ж надо было так лопухнуться и загреметь.
- А в лагерь Архимед ты попал так же, как Джордж? Из гарнизонной тюрьмы?
- Угу. Дал по зубам одному офицеру. Сукин сын сам напросился.
Все они напрашиваются, только никогда не получают. А этот сукин сын получил. Два зуба я ему вышиб. Атас был полный. А в тюряге - вообще абзац, после такого тебя гам живьем сгноят. Так что я вызвался добровольцем. Месяцев шесть или семь назад это было. Иногда мне кажется, что я не так уж и прогадал. Дурь, которую нам закачали, покруче кислоты будет. С кислотой только кажется, будто знаешь все.
А с этой хренотенью - в натуре. Правда, нечасто удается так… воспарить. В основном ничего, кроме боли. Правильно говорит Ха-Ха: "Гений это талант плюс бесконечная головная боль".
Я хохотнул; от зигзагов и темпа его риторики голова шла кругом.
- Только прогадать я все равно прогадал. Лучше б оставался обалдуем.
- Обалдуем? Как-то не похоже, чтобы ты когда бы то ни было особенно… обалдуйствовал.
- У меня, что ли, был "ай-кью" сто шестьдесят? Ни хрена подобного.
- Да все эти тесты замастрячены под среднестатистического "белого-англосакса-протестанта" вроде меня… точнее, тогда, наверно, "белого-англосакса-католика". Измерить интеллект - не то же самое, что кровь на анализ взять.
- Ну спасибочки; только я в натуре был обалдуй еще тот. Не столько даже обалдуй, сколько невежда. Все, что я сейчас знаю, то, как с тобой говорю, это только благодаря па… той хренотени, которую мне закачали.
- Все? Ну уж нет.
- Именно что все, гребаны в рот! - Он рассмеялся, поспокойней, чем в первый раз. - Саккетти, ты самый благодарный слушатель. Стоит мне ругнуться, тебя аж передергивает.
- Серьезно? Подозреваю, это все мое буржуазное воспитание.
К англосаксонской лексике в печати я привык, но почему-то когда на слух… рефлекс, наверно.
- А этот альбом, который ты сейчас смотришь… текст прочел?
Я просматривал второй том "Фламандских живописцев" Виленски, в котором были репродукции. В первом томе - сплошной текст.
- Начал читать, но завяз. Я тут еще не совсем освоился и ни на чем толком не сосредоточиться.
Мордехай очень серьезно (и что вдруг?) помолчал, а потом продолжил прерванную мысль.
- Там есть один совершенно потрясный кусок. Прочесть? - Он уже снял с полки первый том. - Про Гуго ван дер Гуса. Слышал. о нем?