- А! Да, конечно! - Он конвульсивно стиснул мою ладонь. - Мордехай говорил, что вы приезжаете. Я так рад с вами познакомиться. Просто слов не хватает… - Он осекся, густо покраснев, и отдернул руку. - Вагнер, запоздало пробормотал он. - Джордж Вагнер. - Потом, не без горечи в голосе:
- Вы-то обо мне точно ничего не слышали.
С подобной формой представления мне приходилось сталкиваться настолько часто - на чтениях или симпозиумах, знакомясь с аспирантами и авторами малотиражных журналов, рыбешкой мельче даже, чем я, - что реакция выработалась совершенно автоматическая.
- Нет, Джордж, боюсь, не слышал. Собственно, я удивлен, что вы обо мне-то слышали.
Джордж фыркнул.
- Он, собственно, удивлен… - нарочито гнусаво протянул он, - что я слышал… о нем!
Я не знал уже, что и подумать.
Джордж зажмурился.
- Извините, - едва слышно прошептал он. - Свет. Слишком яркий свет.
- А что это за Мордехай?..
- Мне нравится тут, в коридоре, потому что ветер. И я опять могу дышать. Вдыхать ветер. Если суметь… - Или, может, он сказал "шуметь", потому что поправился:
- Если не шуметь, можно расслышать их голоса.
Я действительно совершенно не шумел, но единственное, что было слышно, - это рокот кондиционеров, словно гул в поднесенной к уху морской раковине, угрюмые порывы зябкого ветра в зигзагах коридора.
- Чьи голоса? - спросил я не без внутреннего трепета.
- Как это чьи? - Между белых бровей Джорджа пролегла глубокая складка. - Ангелов, разумеется.
"Псих", - подумал я и тут вдруг понял, что Джордж цитирует мне мое же стихотворение - полупарафраз, полупародию на тему "Дуинских элегий". Чтобы Джордж, этот наявняк наивняком из Айовы, с такой легкостью бросался цитатами из моих стихов, причем публиковавшихся только в периодике… легче было думать, что он просто спятил.
- Вы эти стихи читали? - спросил я.
Джордж кивнул, и спутанная соломенная, с шелковистым блеском прядь совсем закрыла бледные глаза, словно бы в смущении.
- Это не очень хорошие стихи.
- Нет, наверно, не очень. - Ладони Джорджа, до настоящего момента занятые друг другом у него за спиной, опять поползли вверх, к лицу Они откинули со лба длинную челку да так и замерли на макушке, словно в силок угодив. - Все равно, это правда… их голоса действительно можно расслышать. Голоса тишины. Или дыханье, это одно и то же. Мордехай говорит, что дыханье - тоже поэзия. - Ладони медленно наползли на бледные глаза.
- Мордехай? - настойчивей переспросил я.
Я все никак не мог - да и до сих пор не могу - отделаться от ощущения, будто где-то когда-то слышал это имя. Но обращаться к Джорджу было все равно, что кричать вслед лодке, неумолимо влекомой течением прочь.
- Уходите, - содрогнувшись, прошептал он. - Пожалуйста.
Но я не ушел - по крайней мере, не сразу. Я стоял прямо перед ним - а он, казалось, совершенно не осознавал уже моего присутствия. Закрывая лицо руками, он медленно покачивался с пятки на носок, с носка на пятку. Поток воздуха, с размеренным шипением вырываясь из вентилятора, теребил его легкую шевелюру.
Джордж говорил сам с собой - вслух, но еле слышно; я разбирал только обрывки.
- Суставы света, проходы, ступени… - Слова звучали смутно знакомо. Вместилища сути, ограды блаженства.
Вдруг он оторвал руки от лица и уставился прямо на меня.
- Вы еще здесь? - спросил он.
И, хотя ответ был самоочевиден, я сказал, что да, я еще здесь.
В коридорной полутьме зрачки его глаз были расширены; вероятно, из-за этого он и казался таким печальным. Он опять возложил три пальца мне на грудь.
- Мы красотой восхищаемся, - очень серьезно проговорил он, - ибо она погнушалась уничтожить нас.
И, сказав так, Джордж Вагнер изверг в идеально эвклидово пространство коридора весь, без остатка, завтрак, и внушительный. Чуть ли не в тот же самый момент вокруг завихрились охранники выводком черных куриц-несушек, дали Джорджу ополоснуть рот, подтерли пол, развели нас каждого в свою сторону. Мне тоже дали чего-то выпить. Подозреваю, успокоительного; иначе вряд ли меня хватило бы на то, чтобы задокументировать происшедшее.
Нет, но какой странный парнишка! Юный селянин цитирует Рильке. Я б еще понял, если бы юные селяне цитировали Уиттиера или даже Карла Сэндберга. Но "Дуинские элегии"?
6 июня
Бесстрастные цифры нержавеющей стали, приклеенные к прозаической двери светлого дерева, а под ними - белыми буквами, высеченными на прямоугольнике черного пластика (вроде банковской таблички, на одной стороне которой указывается имя кассира, а на другой написано "Пожалуйста, пройдите в следующее окошко"),
"Д-р Э. БАСК".
Охранники завели меня в кабинет и вверили суровому попечению двух стульев, которые - паутина черной кожи, натянутая на каркас хромированной стали, - представляли собой не более чем абстракцию (если не сказать алтарь) самих охранников. Стулья от Харлея-Дэвидсона. Угловатые картины (подобранные, дабы угодить таким стульям) распластались по стенам, тщась обрести невидимость.
Доктор Баск размашистым шагом заходит в комнату и угрожающе протягивает ко мне ладонь. Ответить на рукопожатие? Нет, это она просто предлагает садиться. Я сажусь, она садится, скрещивает ноги, щелк-щелк, подтягивает подол юбки, улыбается. Улыбка сравнительно достоверная, если и не дружелюбная, слишком тонкогубая, слишком деловая. Высокий чистый лоб и выщипанные брови; ну вылитая дворянка елизаветинских времен. Лет сорок? Скорее, сорок пять.
- Прошу прощения, мистер Саккеттти, что не подала вам руки, но будет лучше, если мы с самого начала не станем лицемерить. Вы же тут не в отпуске, правда? Вы заключенный, а я?., правильно, тюремщик. Вот почва для честных, хотя не факт, что особенно приятных отношений.
- Под честными имеется в виду, что мне тоже будет позволено вас оскорблять?
- И совершенно безнаказанно, мистер Саккетти. Око за око. Или прямо здесь, или на досуге, в вашем дневнике. Вторая копия приходит мне, так что можете быть уверены: все, что у вас найдется сказать неприятного, не пропадет втуне.
- Приму к сведению.
- Между тем вам не мешало бы кое-что знать о том, чем мы тут занимаемся. Вчера вы повстречали юного Вагнера, но в дневнике своем подчеркнуто воздержались от каких бы то ни было гипотез насчет его весьма примечательного поведения. Хотя наверняка ломали себе голову.
- Наверняка.
Доктор Э. Баск поджала губы и обгрызенным ногтем выбила Дробь на подколотом в папку конверте - опять досье Саккетти.
- Мистер Саккетти, давайте будем откровенными. Вам конечно же приходило в голову, что поведение юного Джорджа… не совсем здоровое, и вы не могли не связать некоторые особенности этого поведения с теми намеками касательно вашей роли здесь, которые позволил себе обронить мой коллега, мистер Хааст. И отнюдь не случайно, смею вас заверить. Короче, вы наверняка подозреваете, что юный Джордж - подопытный, один из подопытных, в проводящейся здесь программе экспериментов, так ведь?
Она вопрошающе воздела выщипанную бровь. Я кивнул.
- О чем вы догадаться не могли (может, узнав это, у вас немного полегчает на душе?), так это что юный Джордж здесь добровольно.
Дело в том, что он служил в армии, отправился в увольнение в Тайбэе и дезертировал. Солдат и проститутка, обычная жалкая история.
Естественно, его нашли и отдали под трибунал. Получил он пять лет согласитесь, приговор достаточно мягкий. В военное время - то есть будь мы официально в состоянии войны - его бы расстреляли. Вероятнее всего.
- Значит, мое похищение - дело рук армии?
- Не совсем. Лагерь Архимед финансируется за счет гранта от некоего частного фонда - хотя, дабы соблюдать надлежащую секретность, мы вполне автономны. Из попечителей фонда только один в курсе, чем именно мы занимаемся. Для остальных - и для армии - мы относимся к всеобъемлющей категории военно-технических разработчиков. Собственно, почти весь персонал - большинство охранников, да и я - был позаимствован из армейских рядов.
Стоило это услышать, и все ее атрибуты - ни следа косметики на лице, чопорные манеры, совершенно мужские интонации - сложились в жизнеспособный образ.
- Женский корпус!
В ответ она иронически отсалютовала.
- Так что, как я говорила, бедняга Джордж отправился в гарнизонную тюрьму, и там ему очень не понравилось. Как сказал бы мой коллега мистер Хааст, он никак не мог приспособиться к новому для себя окружению. Когда появилась возможность записаться добровольцем в лагерь Архимед, он ни секунды не колебался. В конце концов, большинство теперешних исследований иммунологические. Некоторые из новых вирусов чрезвычайно злокозненные. Вот вам история юного Джорджа. У остальных наших подопытных происхождение примерно аналогичное.
- У меня - не совсем.