- Наша общая беда, что мы на местах ничего не знаем, - согласился Ленин. - А разногласий еще много и нельзя поэтому приступать к работе съезда, не поняв и не разобравшись в них. Четкие и ясные определения спорящие товарищи пытаются подменить обтекаемыми формулировочками. А тут еще хорохорится Бунд, делегаты его настаивают на закреплении национальной обособленности в РСДРП, хотя "Искра" стояла за интернациональное сплочение рабочего класса России. Важно понять - национальные особенности не должны мешать единству нашей партийной работы, монолитности социал-демократического движения…
Владимир Ильич по привычке приподнял руку и тут же опустил ее:
- В партии всегда и без того будут разные группировки, группировки не вполне единомыслящих товарищей по вопросам и программы, и тактики, и организации. Никаких обязательных перегородок мы не признаем и потому федерацию в принципе отвергаем… Неужели не ясно, что централизм требует отсутствия всяких перегородок между Центром и самыми отдаленными, самыми захолустными частями партии! - Ленин махнул рукой. - Все это грустно и неприятно сознавать.
- Но это партийная борьба, она придает организации силу и жизненность, - убежденно произнес Гусев.
- Совершенно верно, борьба! - живо подхватил Ленин. - Об этом замечательно сказал Лассаль. Но партийная ли это борьба? - И смолк.
"Если вызов брошен, - решил про себя Герасим, - будем драться".
Чуть раньше Мишенев узнал от товарищей в русском клубе, что в редакции "Искры" нет полного единодушия, но не допускал, что все зашло так далеко.
- А мы считали, что Плеханов как крупнейший марксист помогает вам, - сказал он, поглядев на Крохмаля. - Выходит, ошибались.
- Нет! - возразил Ленин. - Плеханов действительно сильнейший теоретик марксизма. Но он оторвался от живого русского революционного движения и не знает, каким стал рабочий класс в России. Докажите ему, что люди выросли…
Озеро было удивительно спокойно. Горы с лиловыми и фиолетовыми снеговыми шапками походили на сказочных витязей в шлемах.
- Восхитительно! Не правда ли? - заметил Ленин и снова заговорил о главном:
- Нельзя в борьбе щадить политических врагов. По кому-нибудь придется панихиду петь, как говаривал купец Калашников. Наша борьба есть борьба насмерть. - И неожиданно спросил: - Не кажется ли вам, что "Искра" стремится командовать комитетами, как утверждают здешние товарищи?
- А как можно добиться строжайшей дисциплины на местах другим путем? - быстро спросил Мишенев.
Владимир Ильич дружески обратился к уральцу:
- Сколько вам лет?
- Двадцать седьмой пошел.
Владимир Ильич пристально посмотрел на Гусева с Крохмалем: они были почти сверстниками, моложе его пятью-восемью годами. Понимал: впереди у всех большая дорога, и важно пройти ее, не сворачивая в сторону.
- Спасибо товарищи! - сказал и заторопился.
Мишенева тоже потянуло домой.
- Надо дочитать Чернышевского.
- Чернышевского вспомнили? - мгновенно повернувшись к нему, отозвался Ленин. И повторил: - Все-таки почему вспомнили Чернышевского?
- Люблю этого писателя.
- Кто из нас не увлекался Чернышевским? - вздохнул Ленин. - Я много раз перечитывал его книги и всегда открывал для себя что-то новое. Мы должны учиться борьбе у Чернышевского…
Владимир Ильич хитровато посмотрел на всех:
- А даму в трауре помните?
Никто не ответил.
- Как же так? - удивился Ленин. - "А юноша-воин на битву идет. Ружье заряжает джигит…" - Взмахами руки он подчеркивал ритмику строк. - Это дама в трауре поет… Она зовет Веру Павловну, Кирсановых, Лопуховых в подполье. В этом же весь смысл!..
Проводив Ленина до калитки, Сергей заспешил в клуб, рассчитывая на засидевшихся посетителей, а Герасиму не терпелось рассказать своему соседу по комнате о сегодняшнем вечере.
Судьба свела его с Андреем раньше, чем с другими делегатами, но Герасим так и не сблизился с ним: замкнутость киевского токаря не располагала к откровенности.
На столе лежала брошюра об аграрной программе, розданная делегатам для ознакомления. "Видимо, читал". Это был ответ товарищу Иксу - экономисту Петру Маслову на критику проекта программы Ленина.
В небольшой комнате стояла также и кровать Гусева, на ней Герасим увидел записку, оставленную Бауманом. Он писал, что будет ждать Сергея в клубе.
- По заданию Организационного комитета их куда-то посылают, - пояснил Андрей.
Разговор не клеился. Герасим, почувствовав усталость после напряженного дня, разделся, потушил лампу, но заснуть еще долго не мог. Перед глазами стоял Владимир Ильич.
- …Бывают минуты, - звучал его голос, - иногда взгрустнешь по России, по Волге, по Сибири… Особенно, когда с нетерпением ждешь весточки или человека с родной земли. А в эти дни хорошо! Вокруг товарищи по борьбе. Среди них, вот и вы, Герасим Михайлович.
Мишенев смутился.
- Спасибо, Владимир Ильич, на добром слове.
- Что ж, хорошо! - произнес Ленин. Вскинув голову, спросил: - А задумывались ли вы над тем, что разрушать легче, чем создавать? Хватит ли силы на завоевание новой жизни, нового общественного строя?
- Хватит, Владимир Ильич, - твердо ответил Мишенев.
Ленин смерил его добрым взглядом, убежденно сказал:
- Я тоже так думаю.
…На следующий день, после обеда, Герасим отправился в партийную библиотеку Куклина: надо было перечитать "Искру", восстановить кое-что в памяти. В тетрадочку он выписал цитату из передовой статьи, в которой шла речь о насущных задачах рабочего движения.
"Социал-демократия есть соединение рабочего движения с социализмом, ее задача - не пассивное служение рабочему движению на каждой его отдельной стадии, а представительство интересов всего движения в целом…".
Он отчеркнул двумя жирными чертами последние слова. "Эту единственно правильную линию разделяли когда-то Плеханов и Мартов. Почему же теперь они изменили курс?"
Мишенев переписал в тетрадку еще одно место:
"Перед нами стоит во всей своей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее, если все силы пробуждающегося пролетариата соединим со всеми силами русских революционеров в одну партию, к которой потянется все, что есть в России живого и честного".
Герасим задумался. Разве златоустовская стачка рабочих не является доказательством? Рабочие выступили против введения расчетных книжек, диктовавших кабальные условия. Забастовали. Остановили завод.
По заданию Уфимского комитета Герасим выехал тогда в Златоуст. Он должен был поддержать справедливые требования рабочих. Но не успел. Оружейные залпы уже прогремели, и Арсенальная площадь обагрилась кровью. Над Уреньгинским кладбищем долго, очень долго звучала траурная песня:
Вы жертвою пали в борьбе роковой,
Любви беззаветной к народу…
Потрясенный увиденным, Мишенев возвратился в Уфу. В подпольной типографии была отпечатана гневная прокламация "Бойня в Златоусте".
Вспомнилось, как задолго до этих событий, на квартире Крохмаля шел разговор о листовках златоустовских рабочих… Златоуст, действительно, стал очагом революционного пожара, голос восставших прозвучал набатом на всю Россию.
"Теперь, когда есть опыт, важнее всего не ослаблять борьбу, а организовывать ее дальше. Неужели это понять трудно?"
В библиотеке Герасим просиживал до позднею вечера, а ужинать обычно забегал в кафе "Ландольт" - уютное и одинаково располагающее и к беззаботному отдыху, и деловым встречам. Оно находилось в университетском квартале. Говорили, что по вечерам в кафе можно встретить Плеханова. Он жил в том же доме. За час до сна заходил выпить кружку пива. Герасиму хотелось увидеть Георгия Валентиновича, и если не поговорить, то хотя бы посмотреть на него.
Здесь бывали и другие делегаты. Они группами рассаживались за длинными массивными столами на дубовых скамейках, стоящих вдоль стен, обитых светлым деревом.
В один из таких вечеров, после ужина - сосисок с кислой тушеной капустой и двух кружек пива, - Мишенева охватило благодушное состояние. Не хотелось ни о чем серьезном думать, а только сидеть и наблюдать за людьми.
И тут в дверях показался модно одетый Крохмаль, присматривающий себе удобное место.
- Виктор Николаевич! - окликнул его Мишенев.
Крохмаль подошел, протянул руку и присел рядом на тяжелый, с высокой спинкой стул. Дотронулся пальцами до выхоленных усиков и коротко подстриженной бородки, погладил их. Положив ногу на ногу и откинув голову, спросил об Уфе. Он выслушал ответ и поинтересовался Цюрупой, Свидерским, Бойковой. Потом заговорил о себе, прикрыв выпуклые глаза:
- В Киеве нам удалось с-собрать конференцию, поддерживающую созыв съезда, его задачи…
- Кажется, она не совсем удалась, - заметил Герасим.
- От-ткуда это известно? Все Грач! Что ему нужно, не понимаю? - он гневно посмотрел на Мишенева.
- Мне говорил об этом Гусев.
- Да, нас н-накрыли. Меня и многих арестовали. Но важно было по-показать свою силу, на удар ответить ударом.
Мишенев с удивлением посмотрел на него.
- Да… да. Это модная проповедь т-теперешних лидеров, зараженных диктаторством. Так г-говорит Мартов - умный и дальновидный политик. Я верю ему.
- А может быть, Мартов оступился, заблуждается? - возразил Герасим. - Ты ли это, Крохмаль?