Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
Для уверенности она ухватилась худенькой ручонкой за перекладину стула. Костяшки на маленьком кулачке угрожающе побелели…
Егорка, пятясь спиной, почувствовал вскоре холод крашеной стены и понял… Такими они и были, пламенные революционеры Роза Люксембург и Клара Цеткин. Вот только вздымающаяся грудь начальника штаба со значком на оттопыренном кармашке отчего-то не волновала его сегодня должным образом. Может, революционный напор мешал правильному восприятию, может, несоответствие между формой и содержанием. Только в данной ситуации он готов был поспорить с кем угодно, хоть с самим Фрейдом, и объявить, что в эпоху развитого социализма, которую двигают такие вот дамочки со значками на груди, первичны не сексуальные инстинкты, как он утверждает, а общественная идея, которая, по убеждению революционных масс, сделает народ счастливым, а не теория сексуального влечения.
Неожиданно Егорка задумался о пролетариате, обделённом утончёнными радостями любви, а заодно и о старике Фрейде, заблудившемся в наивных постулатах взаимного влечения, поскольку все они были перечёркнуты всего лишь появлением активной дамочки с обесцвеченными волосами и значком ССО на безразличной груди.
От напора девицы начальник штаба ССО, которого витиевато звали Владлен Маркович, приготовился поморщиться, но тут неожиданно и тревожно, будто удар гонга на ринге, зазвонил телефон. Градус ситуации повысился до критического.
– Слушаю… Да… Подготовка практически завершена. Бригады, – отвечал весьма учтиво Владлен Маркович, – укомплектованы. Да, уже направляем. Да, да, да…
Скованно распрямляясь над столом и не переставая повторять «да», он вскоре даже неестественно прогнулся в обратную сторону, на пухлых щеках его проступил испуганный румянец… Излишне усердствуя он, похоже, приготовился в следующий момент воспарить к потолку. Понятно, звонят «сверху», требуют отчёт. От волнения, из его дрожащей руки выпала авторучка. Неловко повернувшись, он наступил на неё, с хрустом раздавил, после чего ещё больше покраснел и занервничал.
В это самое мгновение Егорка окончательно осознал несвоевременность и безуспешность собственных попыток влиться в стройные ряды комсомольских стройотрядовцев. Оглянувшись на дверь, он продолжил пятиться, чтобы своим присутствием не помешать развитию эпохальных событий. На выходе ему повстречалась группа девчонок в одинаковых серых рубашках, со знакомыми значками на бойко выступающих местах.
– Нет, увольте. Не то это всё, не то, – опять мелькнуло у Егорки в голове. – А девицам лучше бы заниматься чем положено в девятнадцать лет, где-нибудь под кустом черёмухи, чем играть в партию и революционный штаб.
– С такими разве чего-нибудь заработаешь? Только последние штаны, пожалуй, проносишь, – размышлял он.
Выйдя, он разочарованно сунул руки в пустые карманы и уныло побрёл по гулкому коридору в сторону чугунной лестницы на выход…
***
После безрезультатного визита в штаб ССО Егорка чувствовал себя опустошённым. День сегодня и без этого не задался. Они опять проспали. Бешеным аллюром пришлось бежать до института. Хотя происходило это часто и всегда по одной причине – вечером не могли угомониться, отчего утром не удавалось проснуться вовремя. Но все помнили, как заклинание: первой парой лекция по квантовой статистике у Протопопова! Разговор у Владимира Николаевича короткий. Замечание – крест, пропуск лекции – крест, опоздание, впрочем, тоже. Маленькие крестики из синей тетрадки, некстати всплывая на экзамене, превращались в дополнительные вопросы, которые нередко перерастали в «хвосты» и неприятности в зачётке.
Рекорд принадлежал Витьке Кайгородову – шестнадцать крестов. Сдавал он тогда экзамен весь день, дотемна. Протопопов не был бездушным человеком, а потому в средине дня предложил: «Можете сходить на обед, даже отдохнуть, после продолжим. Не стесняйтесь, приходите…» Протопопова побаивались, а потому мелодичный звон будильника тихо ненавидели и, похоже, в отместку за это спали до последнего, до края. Вот и приходилось бегать время от времени сломя голову. Причём не факт, что спешно надетый второй носок или ботинок принадлежит именно тебе, а не Аркадию, например, или кому-нибудь ещё.
Аркаша – гуру, духовный отец и наставник одновременно. Егорка, Валерка Костин, Шурик Захватов, а ещё Толик Просеков и Вовка Огарков по сравнению с этим повидавшим жизнь аксакалом казались пушистыми желторотиками. Аркаша, как и положено отцу, почти родителю, спал на почётном месте, возле окна. Он знал толк в жизни, щедро делился житейскими премудростями, поскольку был, во-первых, старше, во-вторых, успел поработать, а в-третьих, жениться и развестись. Кроме того, он умел играть на баяне чардаш Монти, а ещё петь уверенным тенором песню про тополя, которая на незнакомой доселе смеси диалектов татарского, еврейского и поволжского звучала как «Цапаля, цапаля, в город мой влюблённые…».
Аркаша был поклонником Элвиса Пресли. Он даже одевался и выглядел весьма схоже. Однако стоило ему выпить лишнего, как стёкла его роговых очков запотевали, кок Элвиса превращался в буйный чуб, который, ниспадая на высокий лоб, превращал Аркашу в заурядного деревенского тракториста с гармошкой.
Вообще-то Аркаша, когда был в порядке, вполне сходил за какого-нибудь некрупного директора или начальника, но только не за студента. Первокурсники вообще принимали его за преподавателя, отчего учтиво расступались в читалке, пропуская гуру без очереди.
Читальный зал, ласково «читалка», всегда вызывал у Егорки трепетное чувство. Огромный зал, старомодные настольные лампы с зелёными колпаками, ряды массивных хранилищ, заполненных книгами. Тишина, в которой никому даже в голову не придёт разговаривать громко. Здесь все говорят шёпотом, будто боятся разрушить хрустальное спокойствие хранилища знаний. Посетители «читалки» кажутся особенными лишь оттого, что погружены во что-то великое, в саму истину что ли… От одного присутствия в этом святом месте голова невольно наполняется знаниями и великими мыслями. Именно здесь возникает ощущение участия каждого в мыслительных процессах какой-то глобальной величины. Здесь девчонки с томными и заспанными глазами корпят над «Капиталом» и «Эмпириокритицизмом». Только разве можно с таким взглядом думать о Ленине или Марксе? Этот взгляд предназначен совсем для другого случая… Уходя из читалки, тяжёлую резную дверь закрывают осторожно и ещё какое-то время разговаривают тихо и правильно.
Иногда здесь зарождается любовь. Сидят бывает по двое под зелёным абажуром дольше обычного, после начинают ходить по институту, держась за руки, вскоре женятся, взрослеют. Всё… это другие люди. У них начинают подозрительно водиться деньги, которые невозможно занять. Понятно, ячейка общества, замкнутая система. Всю выделяемую энергию она оставляет внутри. Хотя от тоски по воле муж порой срывается с поводка и прибегает в общежитие. Только это уже совсем другой человек. Выдаёт бедолагу неподдельная грусть в глазах и не такое, как в былые времена, бесшабашное веселье. Связан голубок, окольцован, скован невидимыми цепями, однако тоскует по свободе. Ох как тоскует…
Этаж вниз – и вот она раздевалка спортивного зала. Запах пота такой, что его, кажется, можно потрогать. От этого запаха вскипает адреналин, рост становится выше, мышцы просят движения, побед, а иногда и «подвигов»… В спортзале хорошо и привычно. Даже к ледяной воде все привыкли. После моржевания голова светлеет, внутри взводится могучая пружина, а путь до общежития обретает совершенно иное, философское значение… День не закончен, но пружина взведена, нет денег, но есть вагоны с углём и медикаментами, есть баржи с арбузами и водкой, дежурство в детсаде или пожарке, а также его величество случай со счастливым финалом.