Всего за 129 руб. Купить полную версию
Гнида ты, Венедиктина! Знаешь, как человека достать. Чем попрекнуть. Тем, что не было у меня времени гены месить! Делом занимался! Не о себе думал, а обо всех!
И потому знаю, что ответить. Я ведь не просто так тебя сюда затащил. Крепко ты меня сейчас задел! Сильнее даже, чем позавчера у Ленки. Я за ней, может, полжизни ухлёстываю! И ни на шаг не подошел. А у тебя: «Раз, два, где тут между ног дырда?»
И отчего девки на таких типов, как ты, вечно вешаются? Жена твоя, Ленка теперь… Нищета ведь, вшивота и никакой переспективки! Почему не выбирают толковых и сильных? Правильных и достойных? У баб что? Инстинкт продолжения рода отсох? Эволюция вразнос пошла?
Я с тобой не счеты хочу сводить. И не на тебе одном эксперимент буду ставить. И на себе тоже. Лена, кстати, у меня в общине живет. И обязана мне, между прочим, по гроб жизни! Но у нас с тобой все по-честному будет. Fair game –так у вас в покере выражаются? Вот, Викторыч –свидетель! – Рякин мотнул растрепанной башкой в сторону венькиного соседа, возникшего в дверях со сковородой дымящейся картошки в руках. – Я нам, двоим, полгода определил. Уйдет она через полгода с тобой, – катись тогда все в тартарары! Приданое даже дам этой курве, лишь бы свалили отсюда поскорее, не видеть ее больше!
Выберет меня – тогда извини! Провали на все четыре стороны и больше на глаза не показывайся. Значит, крепок еще в бабах инстинкт полового отбора, нечего таким, как ты, хлюстам, на нашей земле топтаться! Ну, что? По рукам?
– По рукам! – зевнул Венедиктина. – Вот уж не думал, Сла-авик, что ты в спасители человечества заделаешься! Да еще путем полового отбора!
На запах жареной картошки и самогонки начал стекаться местный бомонд. Первым явился некто «Билли» – обрюзгший мордоворот в рыжей кожаной косухе по моде шальных 90-х и с самодельными нунчаками в красных шелушащихся лапах. Викторыч уже успел рассказать Венедиктине, что Билли – седьмая вода на киселе самому Вячеславу Петровичу, что Рякин три раза вытаскивал его с зоны, а после очередной ходки взял в «общину» не то завхозом, не то завскладом – с неограниченными полномочиями на воровство.
– Значит, в покер играешь? – солидно поинтересовался Билли, доставая из кармана замусоленную колоду. – Типа нашей свары что ли? Сыграем? – четвертым к ним пристроился Хан, пацан неопределенного возраста с орденской колодкой на засаленной тельняшке и с десантным беретом на седеющих вихрах.
Подходили, еще какие-то люди, но Венедиктина из-за клубов табачного дыма и пьяной мути в глазах даже не пытался их разглядеть. Последней, откуда ни возьмись, возникла падла-Ленка в сопровождении подруги – какой-то абсолютно бесцветной девицы в такой короткой юбке, что в ее сторону даже смотреть было неловко.
Падла-Ленка бесцеремонно протиснулась к столу и самолично набулькала себе полстакана самогонки. Рякин набычился и, раздувая ноздри, просипел:
– Опять? – Ленка смерила его сверкнувшим, словно ятаган, взглядом и демонстративно чокнулась с бесцветной подругой. Венедиктине внезапно поперло, и он взял три банка подряд. Со славкиной самогонки непрерывно хотелось ссать, и когда он в очередной раз возвращался из туалета, в коридоре его подстерегла падла –Ленка с традиционным бабьим:
– Я не хотела! Он меня заставил! – возможно, этой фразой она и хотела ограничиться, но алкогольные пары качнули ее вперед; Венедикт попытался поддержать сексапильную тушку, и она с готовностью повисла на нем, ища жаркими алкогольными губами его губы.
Несколько секунд они целовались взасос, потом из темнотищи коридора возникла долговязая фигура местного секьюрити:
– Это! Вы! Здесь это… Нельзя!
– У кого хрен во лбу растет – тем нельзя! А остальным – можно! – неожиданно звонко выкрикнула Ленка в лицо долговязому, и блудливая парочка опрометью бросилась от него по коридору, хохоча и пиная на бегу двери общежитских 12-метровок. Вломились в венедиктову комнату; задыхаясь от смеха, кинулись на кровать. В перерывах между сеансами погружения одного полового органа в другой Ленка курила, царственно стряхивая пепел в ушную раковину застывшего в целомудренном ужасе лицом к стенке Викторыча. И выбалтывала историю своей подлости и, заодно, славкиной жизни и любви.
Впрочем, на правах однокурсника былых времен, большую часть этой истории Венедиктина знал сам – с того момента, когда Сла-авик, буколически-голубоглазым агнцам в лазурном костюме, скроенным по моде 50-х годов, предстал перед сообществом будущих соратников по вгрызанию в гранит науки – сын директора совхоза (или как они тогда назывались), в связи с чем – медалист сельской школы, лауреат районных олимпиад, и прочая, и прочая.
Дитя природы явно ожидало, что большой и интересный мир распахнет перед ним свои объятия. Но это было ошибкой: оказалось, что мир не большой, не светлый, и с коллаптической скоростью схлопывается до узилища скучных лекций, непрерывной зубрежки в обшарпанной комнатушке студенческой общаги. Все многоцветие Вселенной всего за несколько дней деградировало до двух цветов – серых буден и черных, наполненных тупым сном, ночей.
Потенциальные друзья, заслышав его правильную, обстоятельную речь, переставали его замечать; девушки с латексными лицами и блатным сленгом демонстративно отвергали его. Его круглые пятерки за первый семестр вызывали лишь в соболезнование в глазах однокурсников; после того, как он рассказал понравившейся ему девушке про крепкое, сколоченное отцом хозяйство, к нему приклеилась клички «Курощуп» и «Свинолоп». В этом сообществе блестючая тряпка, скроенная где-то в Милане или Париже, значила больше, чем все амбары, стойла и питомники, которые только и ждали его вступления в наследство.
В попытке разорвать этот круг, Сла-авик записался в лыжную секцию. Выступал на соревнованиях, даже получил разряд. Но весь его интерес к спорту пропал после того, как одна красивая девушка с манекенным лицом и жесткими, словно прорезанными тушью на макияжной маске, глазами сказала другой, не менее красивой девушке с не менее жёсткими глазами:
– А… Это нас лыжник… Бегает!
Он старался стать «своим парнем» и ходил на все студенческие «пати-афтепати», дурацки скакал под оглушающий рев динамиков, орал козлиным голосом непонятные песни и хлестал водку стаканами, демонстрируя залихватскую забубенность. И вдруг, однажды, корчась в приступах блевотины в кабинке туалета, чудовищно ясно увидел, что он должен сделать.
Он должен им всем отомстить. И он знает как!
Он записался в какую-то молодежную организацию. После того, как его отец приехал в черном, заляпанном до крыши грязью джипе и переговорил с секретарем Центрального совета городского комитета, Славке дали должность. Теперь, после занятий, он бежал в студенческое «бюро», где парни и девчонки, именуемые «актив», о чем-то говорили, бесконечно перебирали лежащие кипами на столах бумажки, и вдруг начинали смеяться непонятным Славке шуткам.
Но для него это не имело значения. Он уже понял, что это и есть власть – вот этот подчеркнутый междусобойчик с невнятными разговорами ни о чем, летающие из рук в руки бумажки и непонятный смех. И почувствовал, что ему не составит труда оттеснить всех этих мальчишек и девчонок от той кормушки, на которую они все нацеливались.
Он научился выхватывать из рук самой суматошной из девиц две-три бумаженции, пристально вглядываться в них, веско бурчать:
– Вот здесь есть ошибка! Нет, товарищи, так нельзя! – обзавелся маркерами и подолгу сидел над протоколами, малюя по строчками фиолетовым и желтым колёром. – Я думаю, на это надо обратить внимание!
На выборы он ездил в родную деревню. И хотя все знали, что деревня в любом случае проголосует как надо, возвращался в измотанном виде и, зайдя в кабинет к главному, трагически сипел:
– Село за нас! – после окончания института устроился на завод и попал даже в тот же цех, что и Венедикт, но на производстве появился лишь пару раз. Все остальное время сидел в комнатушке в заводоуправлении, перебирал кипы бумажек на столе, когда кто-нибудь входил, деловито открывал и закрывал дверцу сейфа и поправлял портретик на столе, обрамленный в добротную, массивную рамку. Это называлось «заводским комитетом».