Всего за 109 руб. Купить полную версию
Осень Прохора Потугина
Прохору Степановичу Потугина редкая удача подвалила. Сидел на вокзале. Всю ночь продремал. Утро уже началось. Люди, пассажиры транзитные, в буфет завтракать подались. Прохор вокруг гладких столиков потёрся. Случается, пирожок не доедят, оставят, или даже котлету – сем не завтрак? Но ничего не нашёл. Прохор Степанович снова сел в кресло. «Через полчаса ещё поищу», – подумал он с надеждой на удачу и закрыл глаза. А тут его по плечу хлоп-хлоп – женщина лет пятидесяти. Аккуратная такая, румяная.
– Дед, не впервой здесь ночуешь?
– А тебе что?
– Не груби. Заработать хочешь?
Денег у старика давно не было. Летом ещё можно жить, деловые люди шабашников набирают – по деревням коровники строить. Ничего, что деду шестьдесят девять лет, зато он мастер на все руки.
– Что делать-то?
– Да пустяки! Айда-ка со мной! Тут неподалёку.
Женщина привела Потугина к себе, но в дом не пустила.
– Твоя задача – перенести нужник. Новую яму выкопать, а старую засыпать. Приходилось?
Как не приходилось? Сам раньше в деревне жил. И дом свой был, и жена, и двое сыновей. Дети выросли, уехали. Жена померла, а потом Нинка-почтальонка окрутила, женила его на себе, дурня старого. Она баба в самом соку, въехала к нему в дом и сразу же хахаля завела. Вместе они Прохора и выгнали. Ненависть уже давно схлынула, осталась только тихая беспомощная обида.
Потугин хлюпнул носом.
– Эй, ты что? Не справишься?
– Справлюсь.
Провозился до вечера. На обед хозяйка его борщом домашним накормила. Давно не едал такого. Горячий, аж дымится, а поверх – кусочки сала плавают – объедение!
Потугин поглощал борщ так, как будто на всю жизнь наесться хотел. Напоследок хозяйка дала ему четвертак, «спасибо» в придачу сказала, и пошёл Потугин обратно на свой вокзал.
Когда привыкаешь, толпа уже не мешает, и шума не замечаешь, и света электрического. Спи себе, никому до тебя дела нет. Вот если бы ещё и менты не беспокоили! Но сержант Ширяев разбудил.
– Эй, Потугин! Давно тебя не видно было.
– Соскучился, что ли?
– Ага, – сержант был совсем молодым и очень нравился сам себе.
– В Питер к сыну ездил.
– А что ж вернулся?
– Сноха выгнала. Сказала: одного алкаша в доме хватает.
– Пьёт, что ли, сын?
– Не то, чтобы сильно…
– Значит, пьёт. Теперь тебя, Потугин, можно на вокзале прописать.
Сержант, довольный своим остроумием, прошёл дальше. Потугин размечтался о том, как его пропишут на вокзале и выдадут талоны. Вот тогда он купит бутылку водки по госцене, и так хорошо ему от этих мыслей стало, что он уснул сном праведника и не просыпался до самого утра.
Сытый ещё от вчерашнего борща, он мучительно хотел курить. Рядом вкусно дымил сигаретой пожилой мужик. Потугин с трудом отвёл глаза и сглотнул слюну – попросить закурить он не мог, гордость не позволяла. Подождал, пока гражданин докурит, выбросит окурок и уйдёт, а потом залез в урну и достал чинарик. Разменивать заработанные деньги было жаль, но пришлось – ноги разболелись, суставы к перемене погоды скрутило. «Кончается бабье лето, скоро холода начнутся», – подумал с тоской.
Аптекарша Сара ему мазь дала вонючую, хорошо помогает. Сказала, что эта мазь сейчас дефицит, но ему, старому знакомому, четыре тюбика найдёт.
Потугин посидел в аптеке, снял свои разбитые сапоги, брючины задрал, мазью больные места натёр.
– Что ж ты к своему младшему жить не пойдёшь? – спросила Сара участливо.
– Пьёт он. – Потугину не хотелось быть откровенным, но пришлось – в благодарность. – Оба пьют.
– От тебя, стало быть, научились.
– Не учил я их этому. Я, может, хотел, чтобы они институты позаканчивали, в шишки выбились.
– А от чего твоя жена умерла?
– Рак у неё был.
Сара вздохнула, а Потугин вспомнил, как Маша, узнав о своей болезни, сказала: «Это ты виноват! Это от твоих побоев у меня рак!» Он заплакал, как и тогда, десять лет назад. Маша доброй была. Она его простила. Не захотела с собой в могилу обиду уносить.
Душевные в этой аптеке люди. Старик даже хотел благодарность в книгу отзывов написать, только он неграмотный, попросил, чтобы Сара сама написала под диктовку, а он бы подписал. Но Сара засмеялась, махнула рукой:
– Ладно, как-нибудь без твоих похвал проживём!
Когда Потугин уже собрался уходить, Сара его остановила.
– Чуть не забыла тебе сказать!
– Чего?
– У нас в городе дом престарелых открылся.
– Очередь туда, – солидно добавила молодая аптекарша. – У меня знакомая хотела свою бабку туда сплавить, сказали, мест нет, велели через полгода обратиться.
Прохор пожал плечами: уж если нормальным людям трудно туда попасть, то ему и подавно. Он давным-давно привык считать себя не полноценным человеком, а так, пережитком.
На следующий день Потугин собирался навестить свою хорошую знакомую. Она работала в центре города в пельменной. Прохор иногда её мелкие поручения выполнял. Так вот и подкармливался. Подошёл с чёрного хода. Попросил грудастую посудомойку:
– Позови Варвару Тихоновну.
– Нет её.
– А где ж она?
– В больнице. Инфаркт у неё.
«Довёл-таки сыночек», – подумал Потугин. Этот взрослый амбал нигде не работал, на материнской шее сидел, бил мать. Варя часто жаловалась Потугину на сына. Теперь вот в больнице.
Несколько лет назад Потугин тоже зимовал в больнице. Воспаление лёгких было. Райская жизнь – постель чистая, пища сытная, общество приличное. А вот как эту зиму пережить?
Потугин вспомнил, что сержант Ширяев говорил ему про прописку, и направился на вокзал, прямиком в отделение милиции. Выложил просьбу. Дежурный хохотал от души. У него даже слёзы на глаза от смеха навернулись.
– Ну ты, Потугин, даёшь! На вокзале прописать? Талоны нужны? Кстати, а паспорт у тебя есть?
– Потерял, – соврал Потугин: не будет же он объяснять, что когда-то выменял паспорт на две бутылки водки (обещали три – обманули).
– Так вот, дед! Слушай. Пока поживёшь у нас, до выяснения личности. А потом мы тебя в дом престарелых определим.
«Слава Богу, – подумал Потугин, не заглядывая далеко вперёд. – Может, зиму протяну, а весной и умереть можно. Весной даже хорошо умереть».
Призвание
Всё началось невесело. Елену Викторовну сократили на работе. Когда женщине за сорок, это трагедия. Тем более поддержки ниоткуда нет – муж давно умер. Дочь – большая девочка, в Москве учится, в институте, а там, сами знаете, деньги на вес считают. Так что пришлось Елене Викторовне всерьёз задуматься: каким путём на жизнь заработать? Да ещё хорошо бы самой, ни к кому не идти, не наниматься.
Что же такого Елена Викторовна умела делать лучше всего, лучше многих, в чём могла бы конкурировать с кем угодно? И её осенило: ну конечно же, всю жизнь она умела врать! Она так это делала, что ей даже свекровь через раз верила, а уж свекровь та ещё штучка, насквозь её видела!
И где же такой редкий талант может пригодиться? – задумалась Елена Викторовна. В политике, наверное. В депутаты можно податься. Только это для тех хорошо, кто побогаче, у кого есть за спиной сильные дяди, которые поддерживают и проталкивают, и дорогу расчищают. У Елены Викторовны таковых в ближайшем окружении не имелось.
Умение приврать, присочинять, придумать то, чего не было, – очень полезное качество в журналистике. Только развились у Елены Викторовны непонятные, неоправданные, возможно, комплексы. Всё ей казалось, что корреспондентка – это девочка с блокнотиком. Себя, солидную тётеньку, она в этой роли никак не видела.
– Слушай, милочка, – сказала Елена Викторовна себе, – а не попытаться ли судьбу предсказывать? Вот с себя и начну.
Она села перед трюмо и внимательно вгляделась в своё лицо.
– Счастливой буду, богатой буду. Эх, была не была, и замуж выйду!
Женщина не совсем поверила своему пророчеству, но на душе у неё немного полегчало.