Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Музыка звучала, они жили!
Закажите такси, я вам потом деньги вышлю, наказывал ей по телефону Коля.
Хорошо, соглашалась она.
Но Ваня уже ходил, а ехать от больницы до дома недалеко семь остановок на трамвае.
Вот, Бог дал им это счастье выйти вместе из реанимации, из неврологии, из терапии, из кардиологии, снова из терапии. Пять отделений, две больницы за 33 дня.
Ваня держался за неё, она тащила сумку, набитую вещами.
Трамвайчик был новенький, почти пустой, весело звенели звонки, ласково звучали остановки. Даже не верится! Они едут на трамвае! Вместе!
Трамвайчик был новенький, почти пустой, весело звенели звонки, ласково звучали остановки. Даже не верится! Они едут на трамвае! Вместе!
Остановка была прямо у его дома.
А как же дальше? Он был растерян и угнетён. Я не смогу сам подняться, а тебе нельзя
Дворники-таджики долбили лёд на тротуаре.
Сейчас, подожди.
Был нанят Тамерлан за 50 рублей сопроводить до квартиры 122, позвонить в дверь, дождаться, пока откроют, потом вернуться к Жене и получить доплату. Через пять минут дворник уважительно заглядывал ей в глаза: «Всё сделал!»
«Вот и всё!» Она обогнула дом, вышла на небольшую площадь у метро, бесцельно потолкалась у рыночных ларьков.
Район был богатый, цены высокие. Прилавки ломились гранаты, хурма, апельсины, яблоки, связки пахучих колбас, сочащаяся жиром копчёная рыба
«Вот и всё!» твердила Женя.
Коле она не стала звонить. Добрые вести дойдут до него сами.
Ей казалось, что эти 33 дня и 33 ночи слились в один чудесно-мучительный день, оплаченный его болью и страданием.
Она ещё покрутилась на площади, купила в ларьке газету, потом ехала в метро, невидящими глазами смотрела в заметку, а внутри у неё всё дрожало от перенапряжения, от тяжелой похмельной усталости, которая, наверное, бывает после кровавого боя, из которого им чудом удалось выйти живыми.
Она шла по аллее золотистой от осенней листвы и яркого солнца, аллее, похожей на царскую тропу такой торжественной и пышной была эта дорога. Природа будто воздавала почести, и от восторга у неё даже перехватило сердце, а потом жарко и радостно забилось. Она остановилась, оглянулась и увидела Ваню.
И вот они шли вместе по золотой шумящей аллее как триумфаторы, как счастливые царь и царица. Они, наверное, думали об одном и том же, но она не стала его ни о чём спрашивать.
Каждый день её был теперь наполнен радостью, ужасом и надеждой. Радостью этой удивительной, высокой любви, ужасом случись что с Ваней, она просто не сможет этого пережить; и надеждой что, может быть, Бог как-то разрешит это трагическое противоречие, как-то спасёт их и не оставит своей милостью.
Марш коммунаров
В поисках работы Горелов так низко пал, что начал обзванивать малознакомых людей, с коими сводила его судьба. Поколебавшись, набрал и номер М. весьма мутного типа, сотрудника Администрации Президента.
Против ожидания М. проявил к Горелову интерес:
Старик, есть одно непыльное, ответственное местечко. Но не по телефону, сам понимаешь!
Они договорились встретиться у памятника Пушкину.
Горелов пришел раньше и поразился обилию народа тут явно назревало общественное событие, судя по количеству милиционеров и кучкующихся граждан со скатанными флагами, аккуратными табличками: «Мы за бесплатное образование!», «Здравоохранение обязанность, а не обуза государства», «Вся власть советам!», «Дело Ленина всесильно, потому что оно верно» и далее в этом духе.
«Ах да, сегодня же 7 ноября!» вспомнил Горелов.
Он двинулся по площади, всматриваясь в толпу. Лица загрубевшие, одутловатые, покрытые сеточкой проступавших на щеках кровеносных сосудов, погасшие, с тонкими, посиневшими губами, с глубокими, словно вырезанными в дереве, морщинами, лица людей, почти смирившихся со своей незавидной социальной судьбой; лица, искаженные устремлённой в будущее идейностью, которая ныне переживала нешуточное гонение. Печать законсервированного страдания лежала на этих отверженных остатках дисциплинированного советского народа, воспитанного на заповеди «Не укради».
Как бы ни было плохо сейчас Горелову выброшенному из социума безработному, но он вдруг понял, что его беда пустяки по сравнению с тем, что могло бы быть; то же чувство, наверное, испытывает больной язвой желудка, навещая знакомого в сумасшедшем доме.
От этих мирных, честных, бедных людей будто исходила невидимая опасность, «радиация». Но какая? И в чём она? И уж, конечно, это была не угроза буржуазии, «эксплуататорским классам». (Смешно!) Или это не опасность, а чувство больного и умирающего мира? Агония былого величия?..
Здесь, среди «ретро-населения», тронутого тленом и увяданием, Горелов испытывал неловкость и чувство стыда: он боялся старости и старался не думать о будущем.
День был неприглядным даже для московского хмурого климата мерзкий ветерок, серая стынь, редкая крупа вместо снега. Горелов застегнул «молнию» до подбородка, набросил капюшон «Аляски» на голову и двинулся по площади чтобы не замёрзнуть.
На каменных плитах ограждения активисты разложили оппозиционные газеты с мелким шрифтом, отчего страницы казались тёмными, грязными; тут же рвали глаз яркие партийные брошюры с оптимистическими портретами вождя, стопками высились пожелтевшие издания доперестроечной эры.