Бровь поднялась.
— Прошлой полночью, пробираясь по комнате, он наткнулся на горшок, который наша хозяйка поставила для него, поперек лестницы. «Гвозди Христовы!» заорал он и остановился, с ног до головы во всем этом. Тут же вскочили Трип и Трей, и залаяли в антифон, одновременно очищая его бедра; с горшком на голове, он топал, плясал моррис и визжал, а хозяйка дубасила его метлой и ругалась. «Нагнитесь, стервы, ясно? Это тебе не Вверх, хрен, и На, потаскуха!»
Бен упал на доски пола в позе большого Y — они затряслись так, как будто весь дом собрался упасть, — обхватил себя руками и захохотал. Самсон-Силен.
— Заблудившийся Одиссей, мучимый шавкой Гекубой. Я напишу эпиграмму. О, самый замечательный мальчик. Ты дал мне эля на всю ночь. — Бен вытер сияющее лицо, и осторожно сел на один из ящиков. Тот затрещал и зашатался. «
какого-нибудь лорда. Что сказал мальчик, Сжечь это ? Разве он сможеть жить без этого?
Конечно, текст был разрезан; но в одном месте, в плече быка (где сестры плакали) была строфа, насколько можно было судить.
— Что думаешь? Часть трагедии?
Калдер прочитал.
— Не реплики. — Он произнес строчки вслух. — Непроизносимо на сцене. Не из нашей области?
— Да. Не поэт. Тем не менее хочет поставить трагедию. — Оборот. — Самый древний театр — жертвоприношение. Таким образом: для его трагедии— его козлиной песни — ему нужен ребенок.
— Сэр?
— Этот коронер не любит актеров. Вот лежит обнаженный ребенок, которого должен оплакать собакоподобный член гильдии Ирода; и мастер Скелет Страх-Лорда должен четверть часа говорить над ним о содомии и осквернения. Это было что-то вроде... протеста. — Рука на рукоятке, мрачный взгляд. — Но, как ты знаешь, я преступник, — он согнул палец Вулкана, — и не могу говорить во время суда. Я разбил макушку бейлифу, когда он выставил меня. — Вспышка, как будто раздули меха; потом он успокоился, мрачный взгляд. — Коронер постановил, что мальчик убил сам себя, повесился, от стыда за прелюбодеяние...
Плач.
— ...и потом, — чтобы сокрыть свое преступление — утопился.
— Он никогда бы...
— Заговор, двойное убийство, и — утверждал он — самосадомия.
— Он не ...
— Я знаю, — сказал Бен. — Кто-то связал его по рукам и ногам. Я видел следы.
Калвер бросил Минотавра, как будто тот был угольком. — Это... чудовище?
— Я не могу этого доказать.
— Скажите мне его имя. Я убью его.
Да, убил бы: Бен видел это по его лицу. Но не сможет.
— Нет. Его слуги убьют тебя, как крысу. Слабая месть, быть похороненным в навозной куче, и мухи тебе будут петь псалмы. — Он взял парня за плечи, подрежал, потом встряхнул. — Сначала я должен увериться, правосудие — потом. Когда я докажу себе, что смерть — его рук дело, тогда ты отомстишь. Но не сталью: эта война — как театр. Он съест свои слова.
Чипсайд , четыре недели до Рождества, 1603 г.
В углу «Русалки» Бен пил со своим другом, Робином Армином, недавно ставшим членом гильдии золотых дел мастеров. Снафф из «Слуг короля». Кружка в четверть пинты против такой же у Бена: худощавое быстрое тело в серой мантии ученого; такой же озорник, как и правосудие. Черты лица плохо сочетаются между собой — удача для шута: два лица в одной монете, светлая и темная половины луны вместе. Сам себе маска. У него была привычка поворачивать и переворачивать то, что ты видел в нем. Сейчас радость, в следующую секунду грусть: ребенок; исповедник; сумасшедший. Его руки, невидимые, непрерывно играли с солью, ножами, апельсинами. А сейчас с золотой монетой, четвертью ангела: вверх и вниз по лестнице Иакова его пальцев, которые переворачивали, крутили, вращали, закрывали и раскрывали ее; только что Михаил, тут же Корабль.