— Иногда оракул; или сивилла. — Она сбивала с толку, он это знал. Он пренебрегал ей. Лев-пьяница. — Если небеса не ударят, тогда я позову актера-бога...
— Диониса? О, будь осторожен!
— Тогда его английского приятеля. Я заклинаю Оберона: отомсти за твоих детей.
Его вызов эхом отразился от стен.
Разговаривая, они допили эль, уже при свете луны. В «Русалке» не было никого, за исключением мальчика, который подметал пол.
Снуфф выхватил своего ангела из воздуха и бросил на стол: монета падала медленно, как листья осенью.
— Пошли спать. Увидимся, Бен.
Бен встал, покачиваясь. Но абсолютно трезвый. Словно его клятва вызвала сильный ветер и холод, его ум был ясен. Ниже, в кузнице его гнева, началась ковка меча.
— Я собираюсь в паломничество, — сказал он. — В Венецию, на великий пост.
artibus Haemoniis...»
— Сеньор, ты благословляешь меня? Ты священник?
— Поэт. Послушник поэтов.
— Ser?
— Прости. Я здесь чужой и не знаю ваши венецианские манеры. — И язык: la lingua thoscana , которому его обучил Флорио, надо было подкреплять латынью. Он поднял фонарь повыше.
— Орацио Коко?
— Sciao. — Нога, очень изящная. И он поднял маску.
Не падший ангел, как вообразил себе Бен, или преступник, дерзко выставляющий на показ свои дешевые побрякушки и грязные лохмотья; да и не вообще не мальчик — он был старше Уилла, примерно такой, каким мог бы быть Кит: чистенький невысокий мужчина, похожий на псаломщика. Но когда он снял своего призрака, под ним оказался лис. Приглаженный и откормленный на добрых рыночных гусях, но безусловно лис: треугольное безупречное лицо, острые белые зубы. Сейчас на лице появились морщины, живые примечания времени; рыжие, как у лиса волосы, хотя и слегка потускневшие, все еще спускались, завиваясь, к плечам. Борода была более темной, красной как земля. Как обожженный янтарь. Хотя его живот слегка выступал вперед, он все еще был изящным и гибким. И теперь, когда он откинул маску, в которой гудел и жужжал, как муха в литавре, его голос стало невозможно не узнать: мальчик из певческой капеллы. Свалился с небес, стал баритоном, но все таки остался совершенным.
Он говорил на buridda : смеси итальянского, венецианского и английского.