Всего за 199 руб. Купить полную версию
Н.П. Задорнов ясно дает читателю понять, что не может быть других отношений, кроме взаимной ненависти, между жандармским офицером Дроздом и сосланным на Урал – нет, не за революционные убеждения, просто за дерзость, сказанную командиру Семеновского гвардейского полка, – молодым офицером Алексеем Керженцевым, хотя они повязаны одним делом – поимкой «бунтовщиков» Могусюма и Гурьяныча. Более того, Керженцев в таежной стычке ранен Могусюмом.
«Пуля попала Керженцеву в плечо, – пишет Н.П. Задорнов. – Врач вынул ее. Через несколько дней Керженцев был на ногах. Жил он вместе с товарищами в Нижнем поселке. Булавин, встретивший отряд в горах еще до схватки и познакомившийся с Керженцевым в пути, явился на завод вместе с войсками. Он приглашал Керженцева остановиться в своем доме. На вид казалось, что купец симпатичный человек, но молодому человеку не понравилось, что Булавин ехал жаловаться в город на своих односельчан. “Доносчику – первый кнут”, – на этом правиле Алексей был воспитан». В свою очередь, «Захару этот офицер нравился тем, что зла никакого к Могусюмке не питает, хотя и ранен им. Он видел в этом признак большой силы и характера».
«Однако скоро явились причины, – поясняет Н.П. Задорнов, – из-за которых Алексей Николаевич переменил свое мнение о Булавине и даже сожалел, что не остановился в его доме.
По прибытии в завод молодого офицера заинтересовала здешняя жизнь, он стал доискиваться до причин бунта, узнал о Могусюмке все подробности, а потом и о Гурьяныче. Подобный тип бунтаря из народа не встречался ему никогда…
…У Керженцева был двоюродный брат, в прошлом тоже офицер, оставивший службу, известный революционер, сосланный в Сибирь. Хотя Алексей был чужд какому бы то ни было революционному движению, но, как и большинство русских интеллигентов, с наслаждением читал Некрасова, полагал позором ссылку Чернышевского и считал революционеров людьми долга, готовыми к жертве на благо народа. Теперь – тоже в ссылке, по сути дела, – Алексея стал занимать вопрос, что же представляет из себя тот народ, ради которого идут на жертву лучшие русские люди, каковы их идеалы, что он хочет, как мыслит свое будущее освобождение и желает ли его, как сам добивается действительной воли.
Керженцеву казалось, что здесь, в глубине Урала, где когда-то бушевала пугачевщина, и теперь бродили какие-то силы».
И невольно к Керженцеву тянулись другие офицеры отряда:
«И начальник отряда капитан Верхоленцев, и высокий и щеголеватый поляк поручик Маневич, и хорунжий Сучков слушали с интересом, хотя сами они усмиряли бунт и наводили тут порядок.
В том, что происходило на заводе, каждый из них видел что-то свое. Поляк Маневич – порабощенную Польшу. Хорунжему всегда казалось, что Москва и Питер зря обижают казаков и теснят их. Капитан Верхоленцев, убежденный монархист, замечал, что за последнее время, несмотря на все либеральные благодеяния, простой народ продолжал бунтовать, жил хуже прежнего. В получаемых свободах народ, по мнению Верхоленцева, усматривал право высказывать недовольство и безобразничать».
Вот вам мысли, настроения и искания русского офицерства середины прошлого века, далеко не однородного как по своему происхождению, так и по своему социальному положению и убеждениям. Эти различия по мере обострения общественных отношений в России будут усугубляться, обостряться и найдут свое трагическое завершение в драме Гражданской войны. Будь герои Н.П. Задорнова моложе, можно предположить, что, если они не сложат головы в окопах Первой мировой войны, офицером белой контрразведки кончит свой бесславный путь Дрозд, рядовым офицерского полка белой Добровольческой армии в штыковую атаку защищать старую Русь пойдет капитан Верхоленцев и, если чудом останется жить – будет умирать от ностальгии в Стамбуле, или Константинополе, хорунжий Сучков, прошедший страшный путь исканий шолоховского Григория Мелехова.
Но вернемся к главным героям повести. Критика много писала об образе Егора Кузнецова из романа «Амур-батюшка». М. Зорин, автор книги о Н.П. Задорнове, вышедшей в Риге, считает этот образ «новой фигурой в современном историческом романе». При чтении «Могусюмки и Гурьяныча» невольно приходит мысль: не вырастает ли этот образ из образа Гурьяныча, наипервейшего кузнечного мастера («Его железо особого сорта, и полоски эти на заводе называют “гурьяновками”»), ведь даже фамилия-то у Егора – Кузнецов. Та же широта души, природная талантливость, непримиримость к несправедливости, дружба с представителями других угнетенных народов России.
Да не только схожесть характеров. Вспомните, что говорит Гурьянычу одинокая Варвара, у которой в курене он скрывается от ищущих его стражников: «Потом, присев на лавку и ласково глядя на Гурьяныча, стала говорить, что вот, мол, в Сибири места очень хороши и люди селятся там, кто где хочет, и никто там не спрашивает, кто пришел и откуда и кем был раньше. До этого нет никому никакого дела. Нет там господ, а чиновники редки, и есть места, куда никакой чиновник не доберется».
А вспомните, чем кончается повесть: «Впоследствии Гурьян выздоровел, живя у башкир, тайно вернулся на курень, женился на Варваре, ушел с ней и ее дочкой в Сибирь».
Вот с такими мыслями я приглашаю вас прочесть или вновь перечесть повесть Николая Павловича Задорнова «Могусюмка и Гурьяныч», и, может быть, после этого несколько в ином свете откроется для вас и все его дальнейшее творчество, и романы, которые уже здесь упоминались и которые вы, возможно, до этого считали написанными ранее «Могусюмки и Гурьяныча»: «Капитан Невельской», «Война за океан», «Золотая лихорадка», «Цунами», «Симода» и «Хэда».
Часть первая. Завод
Глава 1. Гроза
Саксачьи овчины[1], тяжелые цибики чая, канаусовые[2] ткани, выбойку, верблюжью шерсть тюками, шерстяные ковры азиатской работы закупил Захар Булавин у бухарцев и киргизов.
Насмотрелся на ярмарке разных чужестранных товаров, привезенных из-за степи меднолицыми купцами в тюбетейках и полосатых халатах. Ездил для потехи на верблюде, ходил на басурманскую гулянку слушать горестную протяжную плясовую с барабанным боем. Но озорства избегал и пьяным, как другие уральские купцы, не напивался.
…В воздухе парило, влажный жар томил путников, кони ленились бежать рысью. Долина стрекотала тысячами звуков. За лугом виднелись горные вершины, увенчанные округлым каменистым куполом – Яман-Таш[3], как старинной татарской шапкой.
После смерти родителя, лавочника, возившего по башкирским деревням и в заводской поселок цветные ситцы, краски для самотканых сукон и холстов, наследник его поставил дело по-своему. Старую лачугу сломал, взял из конторы отцовский капитал, лежавший у завода на сохранении, пустил деньги в оборот.
На базаре выстроил новую лавку, заказал мастеру поторжного сарая[4] в заводе железные створки и болты для дверей и окон, закупил под Косотуром[5] на Златоустовском заводе тяжелые замки.
Поставил в новом селении пятистенный дом с горницей в четыре окна. Зажил с молодой женой на славу.
Начал ездить на сибирские ярмарки. Из Ирбита привез материй с узорами, янтарных бус, кашемировых шалей.
Возвратился домой на завод, распродал товары и заработал чистыми по восемь гривен на рубль.
Удача окрылила его. Хотелось еще хватить денег, охота была поглядеть чужие стороны. Забрал, с собой приказчика, покатил в степь.
Отвез Захар на продажу полосового железа. В обратный путь на меновом дворе загрузил наемные подводы низовских мужиков красным товаром. Низовцы – жители околозаводской деревни. Заводские говорят про них, что это народ-зверь.