- Сейчас про смерть её расскажу, - продолжал старик слабым голосом. - Бог меня пощадил, сам-то я не видел, как она погибла… Началась у них в столовой пьянка, за победу, конечно, пили, чтобы Новый год в Ленинграде встречать, за здоровье своего проклятущего Гитлера пили. Скоро налакались, свиньи… Стали расходиться, а четыре кобеля остались. Один гад подошёл к Лизавете, она за стойкой стояла, стал ей по-русски с пятого на десятое толковать, чтобы она девчат привела, мол, господа немецкие офицеры развлекаться хотят. А Лизавета притворяется, будто не понимает, чего он хочет. Тогда тот гад фашистский схватил её, швырнул на диван, кричит: "Господа офицеры! Становись в очередь! Я - первый!" Скинул он ремень, забыл, что на ремне кобура с пистолетом. Да… Сдержала Лиза слово. Не сразу ублюдки поняли, что случилось, как пистолет у Лизаветы оказался. Опомнились, кинулись к ней… Что тебе говорить дальше? Троих на месте уложила, четвёртый с пулей в животе в госпиталь попал, но успел он, окаянный, в Лизу выстрелить. Две пули, обе - в сердце… - Иван Степанович провёл ладонью по глазам. - Этот гад и рассказал всё, как было. Ихнему доктору рассказал. Не знал ирод, что санитарка наша Дуся по-немецкому понимает, - она до войны переводчицей в Ленинграде была. Дуся мне всю правду и донесла. А немцы объявили, будто в ту ночь партизаны на столовую напали, убили трёх офицеров и Лизавету. Похоронил я мою внученьку и остался один, никто на меня не глядит, а если поглядит, так мне от того взгляда три ночи не спать! Одной надеждой жил - придёт ко мне человек от наших, скажет, что мне делать, как мне дальше работать. Сколько раз во сне виделось - стучит кто-то, опрашивает: "Где здесь имение господина Елисеева?" Сегодня, как тебя услышал, испугался, опять, думаю, причудилось! Нет, не причудилось. А Лизаньки - нет…
Старик всхлипнул…
Разов положил руку на его плечо.
- Вы нам очень нужны, Иван Степаныч, очень нужны! Но удивительно, почему немцы вас не тронули?
- В свою же ловушку попали, - объяснил старик. - Если Лизавету партизаны убили, выходит, она за немцев погибла. За что же деда её трогать? Вот до поры до времени и не трогают. Думают, что я не знаю, кто убил…
- А рация осталась в лесу? Занесло снегом, да?
- А вот и нет! - оживился старик. - Первый снежок выпал у нас рано, в конце октября. Той же ночью я пошёл в лес, выкопал чемоданчик и запрятал. Ты по нему, можно сказать, ходишь, по этому чемоданчику: я его в подпол зарыл.
- Иван Степаныч, дорогой! Ведь это - такое дело, так важно, что и словами не сказать.
- А и не говори, чего тут говорить! Об одном прошу, сообщи, сам знаешь кому и куда, что внучка моя Лизавета Попова погибла, как солдат в неравном бою. Вышла ей доля выбирать между позором и смертью, и выбрала она смерть!
5. Необыкновенный хлеб
Фронтовая дорога была изрыта минами, танками, тягачами, и Грачёв вёл машину на малой скорости, - в "санитарке" лежали раненые. Боясь забуксовать в какой-нибудь колдобине, Грачёв напряжённо всматривался в дорогу, стараясь издали определить опасные места. Опыт помогал ему "читать местность": вот здесь рванула мина, здесь тянули тяжёлое орудие, а слева прошла колонна танков.
Скверная дорога окончательно испортила ему настроение. День начался неудачно: в медсанбате никто не предложил ему "закусить на дорогу". И пока санитары переносили раненых, Грачёв не выдержал, съел свой суточный солдатский паёк - триста граммов хлеба, за что теперь нещадно ругал себя: он рассчитывал, освободившись, заскочить домой на Лоцманский остров, оставить родителям и Женьке кусочек хлеба. Каждый из них получал теперь всего-навсего по сто двадцать пять граммов. К тому же завтра Женьке исполнится двенадцать лет. Кусок хлеба был бы царским подарком! Но хлеб он съел сам… А Женька, конечно, ждёт… Каждый раз, когда Грачёву удавалось попасть домой, Женька с жадностью смотрел на его противогаз, откуда иногда появлялся кусок хлеба или пшённый концентрат. А сегодня он явится с пустыми руками…
Несмотря на свои тяжёлые мысли, Грачёв не переставал следить за дорогой и ещё издали заметил у обочины военного, стоявшего с поднятой рукой. Подчиняясь неписаному закону войны, Грачёв затормозил машину. Видавшая виды шинель, потёртая кобура, потрёпанный планшет не оставляли сомнений - "голосует" бывалый фронтовик.
- Куда? - спросил Грачёв.
- В Ленинград. Подбрось, браток.
- В машину нельзя, там раненые впритирку.
- Продрог до костей! - взмолился фронтовик. - Выручи, в долгу не останусь!
- Если не останешься - садись.
Фронтовик влез в кабину, и Грачёв дал газ.
- Ну, как вы там? - спросил Грачёв, косясь на противогаз спутника. Намётанным глазом он определил, что в сумке кроме противогаза есть и сухой паёк. - Как вы там, держитесь крепко?
- Держимся? Не то слово, товарищ. Это фриц вшивый держится, а мы стоим насмерть! Вы-то как там, в Ленинграде?
- Тяжело… Уж если армия на голодном пайке… сам понимаешь, каково гражданским… детям, старикам…
- Заводы работают?
- Которые работают, которые нет… Да и кому работать?
- Рабочим, конечно, кому же ещё?
- С луны свалился! Рабочим! Кто не эвакуировался - тот в армии. Работать некому. У станков - подростки да женщины. Вот и моя Валентина, до войны в "Пассаже" кассу крутила, а теперь, как говорится, "на выстрел" работает. Дома вовсе не бывает, - на казарменном положении.
- Советская женщина! - восхитился фронтовик. - Что же она делает? Гранаты? Снаряды?
- После войны спросишь.
- Что?
- Спросишь, говорю, после войны. Понятно?
- Одобряю, - усмехнулся фронтовик. - Ответ правильный. Солдатская заповедь свята: держи язык на замке!
- Язык - дело нехитрое, живот на замке держать - труднее…
- А кто виноват? Мы и виноваты! Немцы не сегодня-завтра Москву возьмут. Допустили, вот и приходится голодать.
- Слушай, друг, может, у тебя найдётся лишний кусочек хлебца? Могу на табак сменять, непочатая пачка, первый сорт…
- Моё слово твёрдое: сказал - отблагодарю, значит железно! - Фронтовик порылся в противогазе и вытащил кусок хлеба: - Ешь, товарищ. За табачок - спасибо. Своего не хватает, сам знаешь, сколько дают.
Довольный менкой, некурящий Грачёв сунул хлеб в свой противогаз. Кусок был большой - граммов на триста.
- А как же ты? - спросил он для приличия.
- На сегодня хватит, а завтра стану на питание в Дом Красной Армии.
Чем ближе подъезжали они к городу, тем хуже становилась дорога. Грачёв сбавил ход, стрелка спидометра подрагивала на цифре "20".
- Чего ты так ползёшь? - спросил фронтовик.
- Адова дорога… У меня же раненые…
- Много приходится возить?
- Раз на раз не приходится, - уклончиво ответил Грачёв.
Фронтовик понимающе кивнул.
Машина приблизилась к контрольному пункту. Начальник пункта уже знал Грачёва и его машину. Мельком взглянув на пропуск, он остановил взгляд на фронтовике:
- Предъявите документы.
Фронтовик расстегнул шинель, достал из нагрудного кармана документы и протянул лейтенанту. Тот долго рассматривал удостоверение личности, командировочное предписание и, не отрывая взгляда от документа, опросил:
- Фамилия?
- Там же написано! - не без раздражения сказал фронтовик.
- Отказываетесь отвечать?
- Политрук Хлебников, - поспешно сказал фронтовик.
- Имя, отчество?
- Иван Сергеевич.
Лейтенант кивнул головой и отдал документы.
- Трогай, - приказал он Грачёву. - Там за поворотом мина час назад шлёпнула - учти…
- Ладно, объедем красотку по кривой! - уверенно сказал Грачёв, плавно выжимая газ. - Хорошая у вас фамилия, товарищ политрук, только не ко времени: о хлебе напоминает…
Машина ехала по безлюдным улицам Ленинграда, Хлебников молчал, неотрывно глядя в боковое стекло.
- Что, давно не был в Питере? - поинтересовался Грачёв. - Сам-то ленинградский?
- Псковский. В Ленинграде только два раза был до войны… на экскурсиях… В Пскове у нас теперь немец хозяйничает… Родителей расстреляли, - не успели эвакуироваться… Они у меня тоже партийные были…
- Что поделаешь, друг, все теперь кровью умываемся, - вздохнул Грачёв, понимая, что в такой беде утешить человека нельзя.
Политрук тряхнул головой, словно избавляясь от тяжёлых мыслей.
- Скажи, где лучше слезть: мне в комендатуру надо, выправить продаттестат.
- По пути. Подвезу.
На Инженерной Грачёв остановил машину у подъезда комендатуры, распрощался с Хлебниковым и поехал в госпиталь.
В госпитале машину уже давно ждали. Санитары и врачи быстро перенесли раненых в приёмный покой, и теперь Грачёву надлежало явиться в свой медсанбат. В кабине он не удержался, пощупал в противогазе хлеб. "Заверну домой, с таким подарком хоть к богу на именины!"
Последний раз Грачёв был дома пять дней назад. Женька говорил только о еде и рассказывал, что во сне ел досыта пшённую кашу с вареньем. Разговоры отца о фронте мальчик слушал равнодушно и только спросил, чем кормят солдат на передовой и дают ли им сахар.
Подымаясь по лестнице домой, Грачёв представлял себе, как обрадуются сын и старики такому куску хлеба.
Женька был в комнате один. Он сидел на диване в старой отцовской кожанке и читал толстую книгу. Поднятый воротник наполовину скрывал его худенькое бледное лицо.
- Здорово, сынище! Где дед да баба? - спросил с наигранной весёлостью Грачёв.
- Бабка пошла карточки отоваривать. По радио объявили - кондитерские изделия вместо сахара…
- А дед?
- Ушёл на рынок часы менять. Говорит, за часы полкило хлеба можно взять.