И вспоминать бессмысленно. Я могу перебрать в памяти весь наш разговор, могу воспроизвести любую интонацию или поворот головы… и все будет точно - не как в аптеке, а как в Парижской палате мер и весов. Но это слово я не вспомню усилием мысли, это слово не будет для меня существовать - именно потому, что я уже упустил его, оно выскользнуло, упало, растворилось и как бы перестало существовать. На время. Я все равно вспомню, я это знал точно, не впервые со мной происходило такое. Вспомню. Но скорее всего, когда разрешу проблему, все встанет на свои места, и тогда, поглядев на один из кирпичиков, тщательно уложенных в стену доказательств, я хлопну себя по лбу и скажу - мысленно, конечно: "А ведь именно это слово…" И насколько быстрее я смог бы построить стену доказательств, если бы…
Мне нужно было многое успеть, я торопился, но мимо восьмой квартиры прошел медленно, прислушиваясь, Лючия, должно быть, еще не встала, время действительно было ранним - половина восьмого. На месте Сганареля сидела огромных размеров женщина лет тридцати - впрочем, при таких габаритах определить возраст трудно, скорее всего, она была моложе, чем выглядела. Я вежливо кивнул, но был остановлен тонким голосом, удивительно красивым - ну просто Кабалье! - и совершенно не подходившим к массивному, как атомная бомба, телу:
- Простите, синьор…
Я обернулся.
- Вы наш новый жилец? Из одиннадцатой квартиры, верно?
- Да, - сказал я, - мое имя Джузеппе Кампора.
- А мое Чечилия Чокки.
Чокки. Так кого же на самом деле имела в виду Лючия? Неужели не Сганареля, а эту женщину? Нет, она определенно говорила о мужчине.
- Чокки, - повторил я. - Очень приятно.
Что-то толкнуло меня под ложечкой, и я спросил, хотя секунду назад не собирался делать ничего подобного:
- Скажите, синьора…
- Синьорина.
- Прошу прощения. Скажите, синьорина Чечилия, синьор Балцано уже ушел?
Ни на секунду не задумавшись, синьорина Чокки ответила, глядя на меня ясным взором, в котором я не разглядел ни тени подозрения:
- Конечно, он ранняя пташка.
- В какой, вы сказали, квартире он живет?
- Я разве сказала? - удивилась синьорина Чокки и, подумав, добавила: - Но синьор Балцано здесь не живет.
- Да? - удивился и я, в свою очередь. - Значит, он приходит к кому-то в гости?
- К кому-то, - хмыкнула синьорина Чечилия. - Ясно к кому.
Я молчал, продолжал смотреть вопросительным взглядом, и, естественно, получил полную информацию, которая только добавила туману:
- К синьоре Синимберги, естественно. Только…
Она понизила голос, отчего он стал похож на тихое пение сирен:
- Наверно, они ссорятся, иначе отчего бы бедняге бродить ночами по коридорам, а не спать в…
Должно быть, ей пришло в голову что-то, по ее мнению, непристойное, потому что синьорина неожиданно смутилась, лицо ее пошло красными пятнами, и она скомкала фразу:
- …в общем, это их проблемы, верно?
Мне пришлось согласиться, что, конечно, это их сугубо личные проблемы, и если, бродя ночью по коридорам, синьор Балцано не мешает спать остальным…
- Нет, конечно, - возмутилась такому предположению Чечилия.
- …Тогда это только их и касается, - закончил я.
Чечилия промолчала, и я отправился по своим делам, размышляя о том, за каким, действительно, фигом нужно странному синьору Балцано бродить ночами по пустым и плохо освещенным коридорам.
* * *
Я позвонил Антонио Туччи - старому своему приятелю (если так можно назвать наши вообще-то довольно официальные отношения), с которым работал в полицейском участке до того времени, когда я ушел в отставку, а он отправился на повышение. Сейчас Антонио работал в следственном отделе центрального округа, дослужился до майора, имел небольшой штат сотрудников - иными словами, добился того, о чем я в свое время мечтал, но чего не стал добиваться, поскольку, как выяснилось, свобода оказалась для меня важнее, чем необходимость каждый день брать под козырек и говорить "слушаюсь, синьор капитан, будет исполнено, синьор капитан". Каждому свое. С вопросами к Антонио я уже обращался, и он обычно не отказывал, поскольку вопросы были такими, что никак не могли повлиять на его положение и продвижение по службе. И все-таки я сто раз думал, прежде чем позвонить Антонио и спросить: "Нет ли в полиции чего-то на синьора Икс или синьорину Игрек?" Антонио обычно напускал на себя невыносимо серьезный вид (даже в телефонном разговоре это ощущалось - кстати, по телефону сильнее, чем в беседе с глазу на глаз) и говорил: "Сделаю все, что смогу, Джузеппе, но ты же понимаешь: не все в моей власти…" Конечно. Я понимал. Я мог бы обратиться в полицию и официально - моя лицензия позволяла сотрудничать и с полицией, и с корпусом карабинеров (точнее, позволяла им сотрудничать со мной) в делах определенного толка, но официальные прошения всегда сопряжены с трудностями и проволочками, а когда информация требуется немедленно… В общем, личные связи всегда надежнее официальных отношений.
- Ты у себя? - спросил я Антонио после взаимных пожеланий крепкого здоровья и счастья в личной жизни. - Могу я сейчас подъехать, ты уделишь мне минут двадцать?
- Приезжай, - помедлив несколько секунд и, видимо, что-то высчитав в уме, согласился Антонио. - В одиннадцать тридцать. У тебя что-то серьезное? - не удержался он от вопроса.
- Да как обычно, - сказал я неопределенно и, попрощавшись, занялся вторым делом, которое не терпело отлагательства: позвонил в свой офис и попросил Сильвию отыскать и распечатать к вечеру все, что она сможет найти в Интернете о физике по имени Вериано Лугетти, сотруднике Римского университета. Биография, научные статьи, выступления на конференциях, интервью, фотографии - в общем, все, включая самые незначащие файлы.
- Вы собираетесь читать научные статьи? - удивилась Сильвия. - Это же галиматья.
- Распечатай, а там посмотрим, - сказал я. - И передай Гвидо: когда закончит с Розетти, пусть поработает с нашим новым клиентом. Мне нужно знать его обычное расписание - где, когда, что…
- Думаете, клиент вешает лапшу на уши? - хмуро осведомилась Сильвия.
Конечно, ей это не понравилось. Когда доходит до такого поворота событий - слежки за нашим же клиентом, - это всегда означает, что мне стало казаться, будто клиент обманывает, ему нужно от нас не то, что он заказал, и в конечном счете все сводится к тому, что он обвиняет агентство в невыполнении обязательств, отказывается платить за уже проделанную работу, требует назад аванс - в общем, ситуация всегда неприятная, и лучше держаться от таких клиентов подальше.
- Нет, не думаю, - сказал я. - Тут другая причина.
Третьим делом в то утро было выпить кофе с круасанами в кафе напротив дома - это действительно было именно делом, а не простым завтраком: я надеялся, что за это время Лючия выйдет и куда-нибудь направится, а я смогу хотя бы удостовериться в том, что отправится она по какому-нибудь из уже известных мне адресов: на работу, скорее всего.
Но я так и не дождался. В начале одиннадцатого Лючия все еще не появилась, и мне пришлось поехать в управление полиции. Антонио принял меня, как обычно, с распростертыми объятиями - в прямом смысле слова: бросился мне на грудь, мы дважды расцеловались, от него несло крепким одеколоном и новой формой, невыносимая для нормального носа смесь запахов, и я поспешил перейти к делу.
- Лючия Лугетти, в девичестве Сингарелли, - сказал я, когда мы устроились, наконец, за журнальным столиком, на котором были навалены газеты и журналы месячной давности. - Преподаватель античной литературы в институте филологии. Проживает в меблированных комнатах по улице Кавура. Мне нужно знать, что есть против нее у полиции. Любое нарушение, отмеченное в компьютере.
- И только? - как обычно, картинно улыбнулся Антонио. Это, мол, раз плюнуть. - А зачем тебе? - тоже традиционный вопрос, на который я всегда отвечал молчанием. - А, понятно: дамочка изменила мужу, да? Дело о разводе? Попробую тебе помочь.
"Попробую!" Ему нужно было только набрать несколько паролей на клавиатуре, и нужные сведения возникнут на экране спустя несколько секунд. Но прежде чем "попробовать", Антонио еще минут десять пытал меня, расспрашивая о делах, которые я вел в последние месяцы, и было ли там что-то такое, что могло бы ("я всего лишь спрашиваю, не собираюсь лезть в твои секреты!") потребовать вмешательства полиции или подпадало бы под компетенцию корпуса карабинеров. Ничего, естественно, не почерпнув для себя и своей организации, Антонио перешел, наконец, к столу и набрал на клавиатуре нужные пароли. Сидя за журнальным столиком, я, естественно, не мог видеть, что появилось на экране, но взгляд Антонио неожиданно стал сосредоточенным, пальцы забегали по клавишам с быстротой пианиста, играющего "Революционный этюд" Шопена (я учил эту дурь в седьмом классе и до сих пор мои пальцы начинали дергаться, когда я вспоминал предэкзаменационные мучения), а принтер выплюнул два листа, которые Антонио перечитал и, похоже, задумался: передавать мне эту информацию или…
- Ну что? - спросил я. - Надеюсь, она не замешана в каком-нибудь убийстве?
Глядя на удрученное лицо Антонио, я вполне мог об этом подумать. Неужели Лугетти прав, и его жена действительно…
- Странно, - буркнул Антонио. - Нет, в убийствах она не замешана. Но она…
- Что? - спросил я нетерпеливо. - Не убийство, так грабеж?
- О чем ты говоришь, Джузеппе? - возмутился Антонио. - Почтенная женщина! Ладно, смотри сам… Только не думаю, что эта информация тебе что-нибудь скажет.
Он перекинул мне через стол два листка, и я пробежал взглядом распечатку.