— Если замок останется закрытым передо мной, — говорила она себе, — значит, там до сих пор царит гадкий и мстительный нрав его отца.
Гнев, который она всегда испытывала при мысли о том, как обходился герцог с ее родителями, вспыхнул в груди Канеды жарким пламенем отмщения.
— Я заставлю его страдать, — пробормотала она, — и все его муки не перевесят терзаний моего отца за все прошедшие двадцать пять лет.
Она уснула только перед рассветом, и когда первый солнечный луч позолотил неторопливые воды Луары, Бен на одной из самых незаметных лошадей отправился вдоль берега реки к мосту, о местонахождении которого узнал заранее.
Он прибыл в Сомак как раз в то время, когда домовладельцы начали открывать окна и двери, а на улице появились торговцы, разносчики и подметальщики.
Сомак — небольшое селение с милыми островерхими домиками, обступившими старинную церковь, — жался к подножию горы, на которой возвышался огромный замок. Островерхие башни с бойницами в соответствии со словами Канеды именно вырисовывались на фоне неба.
Стены этой крепости видели немало битв, разыгравшихся здесь в конце XVI столетия.
Теперь замок казался скорее прекрасным, чем грозным; лучи утреннего солнца, отражавшиеся от узких окон, в которые превратились былые бойницы, придавали ему даже некую элегантность, весьма далеко уводившую от прежнего — военного — предназначения.
Впрочем, Канеда не требовала от Бена предпринять попытку проникновения в замок.
Школу верховой езды Бен отыскал без особого труда. Здания, о которых рассказывала Канеда, как и располагавшиеся рядом с ними конюшни, являли собой отличные образцы архитектуры восемнадцатого века.
Их окружала высокая квадратная стена с единственными деревянными воротами, украшенными тяжелыми железными петлями и внушительным замком.
Бен обратился к первому же прохожему, показавшемуся ему довольно дружелюбным.
— Что это там? — спросил он на своем скверном, но тем не менее вполне понятном французском.
— Конная школа.
— Интересно. Очень хотелось бы посмотреть ее.
Человек, с которым он разговаривал, отрицательно качнул головой.
— Этого нельзя сделать.
— Почему?
— Monsieur le duc
не допускает внутрь никого, кроме тех, кто имеет отношение к лошадям.
— А простых зрителей?
— Не часто.
— А разве вам не интересно узнать, что там происходит?
— Меня лично, — ответил прохожий, — интересуют не кони, а только женщины!
Оба они расхохотались, но потом Бен серьезно призадумался.
Объехав несколько раз огромную площадь, он наконец отыскал дерево, на которое мог забраться без особых сложностей. Ну а спускаясь с него и вновь садясь в седло, Бен уже улыбался.
Он увидел то, что хотела узнать Канеда.
.
Более того, его бы сочла outrй
любая из милых наездниц, встретившихся возле статуи Ахиллеса, чтобы блеснуть и собой, и лошадью.
Канеда хотела произвести впечатление и, бесспорно, преуспела в этом.
Отвергнув несколько вариантов, она в конце концов остановилась на амазонке из плотного шелка цвета розовой камелии. Платье, отделанное белой тесьмой, к тому же привлекало внимание большими перламутровыми пуговицами.
Трепетавшая за ее головой газовая вуаль также была розовой; общий ансамбль подчеркивали носки черных, до блеска начищенных сапог и ее собственные волосы.
Что и говорить — она была очаровательна и… театральна.
Канеда еще более усугубила впечатление театральности, накрасив губы яркой помадой, которой в иных случаях пользовалась весьма скупо.
Ослепительно белая кожа Канеды вовсе не нуждалась в том слое пудры, что она наложила на лицо.
На спине Ариэля она выглядела ошеломительно. К счастью, был еще ранний час, иначе вокруг нее не преминула бы собраться толпа.
Сопровождал Канеду Бен. По ее настоянию облачившийся в тот самый красный, пышно расшитый золотом кафтан, в котором выступал на арене.
Новая шляпа с кокардой восседала на голове под выверенным углом, белые бриджи обнаруживали безупречный покрой, а довершали великолепие дорогие перчатки,