Всего за 369 руб. Купить полную версию
Когда всё было подключено и «Просторы» начали прогон, стали подтягиваться «Итиль арзань», то бишь «Заря над Итилью» итилитский заслуженный коллектив песни и пляски. Эти были уже в костюмах, с палками-звенелками и мелодическим бревном, традиционными музыкальными инструментами. Традиционней некуда, конечно, как и костюмы белые рубахи на мужчинах и женщинах отличались только длиной, а красные повязки на челе с красными же помпонами, свисавшими по вискам, которые вообще-то носили только девушки, вступившие в пору полового созревания, смотрелись на престарелых красавицах нелепо.
Арзаньцы расселись на первом ряду и стали нарочито шумно переговариваться, не глядя на сцену. Оба народных и заслуженных, сосуществуя в одном ДК, вели друг с другом скрытую войну. Понятно, что деваться обоим было некуда: мало того, что другого ДК в городе нет, так даже баянист Слава у них общий.
Рома поспешил смыться в рубку. Он пытался не сталкиваться с арзаньцами, опасаясь, что как-нибудь не сдержится и скажет им всё, что думает об их традиционализме, а потом сам будет жалеть. Люди же не виноваты. Люди просто ничего не знают. Они сами верят, что сохраняют культуру. Такой, как она была когда-то, ага.
Тёмыч сидел в наушниках и не обернулся, когда он вошёл. Одного взгляда на пульт, за которым он сейчас с хозяйским видом развалился, вызвал приятную волну в душе: в голове опять заиграла музыка, которую он писал всю ночь, и плеснуло предчувствие получилось, кажется, на сей раз всё-таки да. Но тут же желудок подвело. Тёмыч отхлёбывал чай, шумно дуя. Значит, чайник горячий. Рома достал свою кружку, утопил пакетик в кипятке, стал искать заныканный бутерброд.
Чё, головка бо-бо? противным голосом поинтересовался Тёмыч. Спустив наушники с одного уха, он развернулся в кресле и смотрел на Рому. Рожу перекосило довольной и гадкой ухмылкой. Кушать хоца?
Хоца, без эмоций ответил Рома.
А со Стешей тебе встречаться небось не хоца? Как смотреть-то ей в глаза будешь?
А что не так? спросил Рома, наклоняясь под стол и заглядывая в валявшуюся там сумку. Бутер не находился.
Да всё так. Темыч хрюкнул, хлебнул чаю. Кто вчера на весь ДК ей вслед орал: «Она в стрингах?! Поднимите мне веки!» Он заржал, поперхнулся и закашлялся.
Ты был при этом, да? поинтересовался Рома. Тёмыч кашлял, бутер не находился, голова начинала болеть.
Не был, а люди-то на что, ответил Тёмыч, прокашлявшись.
Какие люди?
Такие. Люди говорят.
Говорят, в Москве кур доят.
Говорят, в Москве кур доят.
Рома отчаялся: бутер не находился.
Что, скажешь, не было?
Было. Только это не я был. А Капустин.
Кочерыга? Да ладно!
Ну вот. И кроме нас и Стеши на другом конце коридора в ДК уже не было никого. Поэтому интересно узнать, кто разносит слухи по местному серпентарию.
Ну, это уж я не знаю, я только
В этот момент в наушнике щёлкнуло, Тёмыч надел его и обернулся к пульту. Коллективы на сцене менялись. Тёмыч ушёл в работу.
У меня тут бутер с колбасой где-то бормотал Рома, безнадежно ощупывая глазами пульт и стол. Ты не видел? Жрать охота.
Тёмыч не отвечал. На сцене разевали рты и ритмично двигались, поворачиваясь вокруг себя, белые арзаньцы. Тишина, в которой всё это происходило, делала картину сюрреалистичной. Роме так нравилось больше.
Алё, бутер Насмотревшись на арзаньцев, Рома положил Тёмычу руку на плечо.
Чё? Тот обернулся, стягивая наушник. В нём слышались пение и шум палок-звенелок.
На пульте лежал надкусанный кусок хлеба с колбасой.
Ничё. Я вниз. За пирожками.
Тёмыч с раздражением махнул, возвращая наушник и снова оборачиваясь к пульту.
Рома слетел по парадной лестнице, но на последнем пролёте остановился, сбитый с ног звуками и запахами. Вестибюль был полон народу. В нём кипела жизнь, люди перекрикивались, суетились. Меж колонн расставляли столы, с противным скрежетом протаскивая металлические ножки по мраморному полу, раскидывались скатерти, ложились слоями сочные жареные пирожки, залихватски закрученные плюшки, горы хрустящего хвороста. По центру вестибюля под потолком растянули плакаты: два на русском: «Хлеб собрал хорошо погулял», «Осень приходила всех накормила», и один итилитский: «Осень-отец году конец». По-русски, конечно, звучало дико, тогда как по-итилитский вполне себе, но Рома скривился: в пяти словах было две ошибки.
Те же ошибки, точнее просто подмены будут и во всём остальном, Рома знал: все эти пироги от Итильского хлебазавода, которые должны бы изображать традиционные итилитские осенние, на деле окажутся самыми простыми булками; квас, который у итилитов не квас, конечно, а густой хлебный напиток и делается только к этому празднику, долго и тщательно, будет здесь простым русским, прозрачным. А ещё будет много мяса, которого к осени отродясь не готовили, но уже с лестницы Рома чуял присутствие областного мясокомбината: колбасы, нарезки, свиные окорока, копчёные куры Наверное, это должно изображать дичь. Да, можно представить, что это всё изображает дичь, и расслабиться. Рома привык придумывать логическое объяснение подменам. Настоящего праздника, настоящего осеннего нового года не было в его жизни давно, он остался где-то в деревне, когда живы были а́ми и а́ти, а с тех пор всё стало бутафорией и театром. Да и вообще это его проблемы, что он помнит, ка́к всё должно быть на самом деле, и замечает ошибки в итилитском. Другие вон живут и не парятся, радуются тому, что есть.