Случалось, эта артель по месяцу, по два потеет - колодец в руде пробивает. Пласт рудный ищет. Пройдет, бывало, шахтенку артель в надежде на богатую руду, а пласт пуст и беден, как пьяная голова в понедельник. Один старый камень да слезы.
- Что делать, Егорий Гордеевич? Неужто струмент в кабак закладывать?
А он им:
- Тоньше надо дудки бить. Скорее дело пойдет.
А те:
- Тоньше себя колодец не выкопаешь. Как в нем управляться с киркой да ломом будешь?
А он им опять:
- Дудка может и в палец тониной быть. Лишь бы руду показала. Сверлом надо гору сверлить. Буравом буравить.
Старики рот шире церковных ворот открыли:
- В своем ли ты? Буравом десять вершков пробурить можно. Ну, двадцать, на худой конец. Не ум ли за разум зашел у тебя, Гордеич? Выпил бы.
А он им свое:
- Выпить, мужики, мы выпьем. Без этого нельзя. Вот вам на два ведра, а на сдачу барана велите зажарить. Да кузнецов самолучших призовите ко мне. Наставной бур им велим сковать. С коленами. Просверлил аршина два наставил колено. Опять сверли и еще колено добавляй. Так мы до преисподней дыру провернем и, что там есть, выведаем.
Рудобои переглянулись. Перешепнулись, качать Егора кинулись.
- Горным начальником бы тебе быть, а не артельщиком.
За кузнецами побежали. А о водке даже не вспомнили. До нее ли, когда, может, через неделю переворот в поисковом деле придет.
Сковали самолучшие кузнецы составные бурава. Не сразу дело пошло: то ломкие, то в жгут свиваются. Нашли все-таки сталь, какую искали. Не жалел Егорий Гордеевич денег мастерам. И артель пока что на свои кормил. А потом...
...Потом заскрипели приводные ворота, завертелись бурава. Что ни час, то аршин. Что ни день, то пять сажен. Допоздна работали. Много за месяц гор продырявили. Полную подземную картину представили горному начальнику.
Тот хоть и запивоха был да медвежатник, а дело знал. Сразу смекнул, какая ему от царя награда за новые клады на казенном руднике выйдет. Не пожалел платы мастерам-бурильщикам. Да и себя не обидел. За дыры-скважины мастерам деньги платил, а по бумагам новые поисковые дудки-шахты проводил. Большую разницу прикарманивал.
Лучше зажили новоявленные бурщики. В суконной одежде заходили. Своих коров стали доить. А Егорию Гордеевичу особый почет. Только на руках не носят его. Кормильцем-поильцем зовут. Песни про него складывают. А которые богомольные, те уж вовсе через край перехватили. Икону Егория Победоносца с его лицом велели написать. Двести рублев за нее верхотурскому монаху-богомазу артельно выплатили. Попу особо сотню дали, чтобы он икону освятил да у правого клироса в золотом киоте на место Стефана Великопермского установил. Ну, а какой умный заводской поп осмелится против отчаянной рудничной паствы пойти? Установил.
Густо возле лика Егория Гордеевича стали свечки гореть. И не одними только стариками ставленные, но и тонкими девичьими пальцами. И особенно народу в глаза бросились рублевые свечи. С золотым витком. Как венчальные. Неспроста, видно, дочка горного начальника каждое воскресенье зажигала их да с Победоносца глаз не сводила. Неллей ее звали. Питерское имя. По метрикам-то она в Еленах ходила. В заграницах училась. Ну так ведь господская дочь... И летом перчатки не снимала. По сотне рублей шляпки нашивала. А к народу была - ничего не скажешь. И грамоте рудобоевых девок учила. И моды показывала им. Сама даже шила. Со старухами дружбу вела. Сказы-пересказы ихние в клеенчатые тетрадочки переносила. Книжки недозволенные почитывала... Ей полиции бояться нечего. Отец-то - гроза. В одном ряду с губернатором ходил.
Словом, жила Елена в кисее, да не в гордости. Первая Победоносцу призналась:
- Как хотите, так и думайте про меня.