Всего за 69 руб. Купить полную версию
Дорога после очередного поворота спрямилась, и Джин увидел невдалеке свой дом, вспомнил лицо жены, как она умоляла его; понял, что тянуть дольше нельзя, и прервал брата:
Форрест, у меня к тебе дело
В этот миг машина, миновав сосновую рощу, затормозила и остановилась у маленького домика. Девочка лет восьми играла на крыльце с серым котенком.
Более прелестного ребенка, чем эта девчушка, я в жизни не видел, сказал доктор и, обращаясь к девочке, заботливо прибавил: Элен, твоей киске нужно прописать пилюли?
Девочка засмеялась.
Не знаю, сказала она неуверенно. Она играла с котенком в другую игру, и доктор ей помешал.
Твоя киска звонила мне утром, сказала, что ее мама совсем о ней не заботится, и просила прислать из Монтгомери хорошую няню.
Она не звонила, возмутилась девочка, схватила котенка и крепко прижала к себе; доктор вынул из кармана пятак и бросил на крыльцо.
Прописываю твоей киске хорошую порцию молока, сказал он и нажал на газ. До свидания, Элен.
До свидания, доктор.
Машина покатила, и Джин еще раз попытался завладеть вниманием доктора.
Послушай, сказал он, остановись здесь на минуту.
Машина остановилась, братья посмотрели друг на друга.
Обоим за сорок, коренастые, крепкие, с худыми, даже аскетическими лицами в этом они были схожи; несхожесть заключалась в другом: у доктора сквозь очки глядели опухшие в красных жилках глаза пьяницы, лицо испещряли тонкие городские морщинки. У Джина лицо было прорезано ровными глубокими морщинами, похожими на межи, шесты, подпирающие навес, кровельную балку. Глаза у него были синие, насыщенные. Но больше всего их отличало то, что Джин Джанни был фермер, а доктор Форрест Джанни, без всякого сомнения, человек образованный, городской.
Ну? сказал доктор.
Ты ведь знаешь, Пинки вернулся, сказал Джин, глядя на дорогу.
Да, я слышал, ответил доктор сдержанно.
Он в Бирмингеме ввязался в драку, и ему прострелили голову. Джин замялся. Мы позвали доктора Берера, потому что думали, вдруг ты не станешь
Не стану, вежливо согласился доктор.
Но, Форрест, гнул свое Джин. Ты ведь сам всегда говорил, что доктор Берер ничего не смыслит в медицине. И я так считаю. Он сказал, пуля давит на на мозги, а он не может ее извлечь, боится, не остановит кровь. И еще сказал, вряд ли мы довезем его до Бирмингема или Монтгомери, так он плох. Мы просим тебя
Нет, доктор покачал головой, нет.
Ты только взгляни на него и скажи, что делать, умолял Джин. Он без сознания, Форрест. Не узнает тебя. И ты его не узнаешь. Его мать совсем помешалась от горя.
Его мать во власти животного инстинкта. Доктор вынул из бокового кармана фляжку с виски пополам с водой и отхлебнул. Мы оба с тобой хорошо знаем: его следовало утопить в тот самый день, когда он родился.
Джина передернуло.
Да, человек он скверный, через силу выдавил он. Но если бы ты видел, какой он там лежит
Виски горячо разливалось по телу, и доктора вдруг потянуло действовать, не преодолеть самого себя, а так, сделать жест, гальванизировать дряхлеющую волю.
Ладно, сказал он. Я посмотрю его, но спасать не буду. Такие, как он, недостойны жить. Но даже смерть его не может искупить то, что он сделал с Мэри Деккер.
Джин сжал губы.
Форрест, а ты в этом уверен?
Уверен?! воскликнул доктор. Конечно, уверен. Она умерла голодной смертью. Дай бог, если она за неделю выпила несколько чашек кофе. Видел бы ты ее туфли: прошла пешком столько миль.
Доктор Берер говорит
Что он может знать? Я делал вскрытие, когда ее нашли на Бирмингемском шоссе. Она была крайне истощена, и больше ничего. Этот этот голос его задрожал и прервался от волнения, этот ваш Пинки потешился и выгнал ее, и она побрела домой. Я очень рад, что его самого привезли домой полумертвого.
Доктор Берер говорит
Что он может знать? Я делал вскрытие, когда ее нашли на Бирмингемском шоссе. Она была крайне истощена, и больше ничего. Этот этот голос его задрожал и прервался от волнения, этот ваш Пинки потешился и выгнал ее, и она побрела домой. Я очень рад, что его самого привезли домой полумертвого.
Говоря это, доктор с остервенением нажал на газ, машина рванулась и через минуту уже тормозила у дома Джина.
Это был крепкий дощатый дом на кирпичном фундаменте с ухоженным зеленым газоном, отгороженным от двора, лучше других домов Бендинга и окрестных селений; но быт его хозяев мало чем отличался от быта соседей. Последние дома плантаторов в этой части Алабамы давно исчезли, их горделивые колонны не устояли перед бедностью, дождями, тлением.
Роза, жена Джина, ждавшая их на веранде, встала с качалки.
Здравствуй, Форрест, сказала она, нервничая и пряча глаза. Давно ты у нас не был.
Здравствуй, Роза, ответил доктор, поймав на миг ее взгляд. Привет, Эдит. Привет, Юджин, обращаясь к малышам, стоявшим позади матери. Привет, Бэч, девятнадцатилетнему парню, появившемуся из-за угла дома: он тащил в обнимку большой белый камень.
Хотим обнести палисадник каменной стенкой. Вид будет поаккуратнее, объяснил Джин.
Все они еще испытывали почтение к доктору. Они порицали его за глаза, потому что не могли больше хвастаться своим знаменитым родичем: «Да, сэр, один из лучших хирургов в Монтгомери». Но при нем остались ученость и слава первоклассного хирурга, каким он был, покуда не совершил профессионального самоубийства, разочаровавшись в человечестве и пристрастившись к спиртному. Два года назад он вернулся в Бендинг, купил половину пая у владельца местной аптеки; лицензии врача его не лишили, но оперировал он только в случае крайней необходимости.