Всего за 69 руб. Купить полную версию
А пятеро наверху, за которыми напряженно следили с горы напротив, задержались на каменном уступе. Негры нагнулись и отворили что-то вроде люка: вход внутрь горы. Он поглотил всех: первым седовласого мужчину, за ним его жену и сына, наконец двух негров, чьи островерхие шапки вспыхнули последним солнечным переливом перед тем, как люк затворился.
Кисмина вцепилась Джону в руку.
Ой! закричала она. Куда они? Что они делают?
Они, наверно, подземным ходом
Его прервал слабый девичий взвизг.
Ты что, не понимаешь? отчаянно прорыдала Кисмина. Проводка по всей горе!
В тот же миг Джон заслонился ладонями. На его глазах вся поверхность горы вдруг раскалилась дожелта, и огонь пронизал земляную оболочку, как свет человеческую руку. Еще мгновение сияла гора; потом она словно стряхнула истлевшую паутину и предстала черной пустошью, курящейся синеватым дымком, в котором была гарь растений и человеческой плоти. От авиаторов не осталось ничего они исчезли так же бесследно, как пятеро, углубившиеся в гору.
Земля содрогнулась, и дворец поднялся в воздух, разламываясь на огненные глыбы и осыпаясь дымным холмом, сползающим в озеро. Пламени не было а дым смешался с солнечным светом, и на месте драгоценного дворца расползалась бесформенная груда, а над нею стояла туча мраморной пыли. Потом она осела, и в долине остались только трое.
XI
К закату Джон и его спутницы достигли высокой скалы, пограничного столба владений Вашингтонов. Внизу лежала сумеречная долина, тихая и прелестная. Они уселись доедать остатки из корзинки Жасмины.
Вот! сказала она, расстелив скатерть и сложив бутерброды аккуратной горкой. Правда, как аппетитно? Я и всегда думала, что есть вкуснее на воздухе.
Ай-ай-ай, сказала Кисмина. Жасмина у нас теперь совсем буржуазна.
Ты вот что, радостно припомнил Джон, ты выверни карманы и покажи, что у нас есть. Если ты не сплоховала, то нам хватит до конца жизни.
Кисмина послушно запустила руку в карман и вытряхнула две пригоршни искристых камней.
Ух ты, неплохо, восхитился Джон. Некрупные, правда, но Погоди-ка! Он поглядел камешек на солнце, склонявшееся к западу, и улыбка сползла с его лица. Да это же не алмазы! Что такое?
Вот тебе раз! удивленно воскликнула Кисмина. Какая я глупая!
Это же стекляшки!
Знаю, знаю. Она рассмеялась. Перепутала ящик. Они с платья одной девушки, Жасмининой гостьи. Я у нее их выменяла на алмазы. А то все время драгоценные камни, никаких других.
И все, больше ничего не захватила?
Да вот все. Она грустно перебирала стекляшки. Они даже лучше. Как-то мне алмазы уж очень надоели.
И все, больше ничего не захватила?
Да вот все. Она грустно перебирала стекляшки. Они даже лучше. Как-то мне алмазы уж очень надоели.
Ну что ж, мрачно сказал Джон. Будем жить в Геенне. И ты до самой старости будешь попусту уверять соседок, что ошиблась ящиком. Чековые книжки твоего отца, к сожалению, тоже сгинули вместе с ним.
Ну и что, ну и в Геенне!
А то, что если я сейчас, в моем возрасте, вернусь с женой, то мой отец и золы-то мне не подбросит, как у нас говорят.
Вмешалась Жасмина.
Я люблю стирать, сообщила она. Я свои платки всегда сама стирала. Открою прачечную и вас прокормлю.
А в Геенне прачки есть? простодушно спросила Кисмина.
Конечно, отвечал Джон. Как и везде.
Я подумала там у вас так жарко и одеваться не нужно.
Джон засмеялся.
Попробуй-ка! сказал он. Живо тебя упекут, не успеешь раздеться.
А отец тоже там будет? спросила она.
Джон изумленно обернулся к ней.
Отца твоего нет в живых, хмуро отрезал он. С чего бы ему быть в Геенне? Ты спутала ее с другим местом а его давно уже упразднили.
Они поужинали, свернули скатерть и расстелили одеяла.
Такой был сон, вздохнула Кисмина, глядя на звезды. Как странно: одно платье и жених без гроша!.. И звезды, звезды, сказала она. Я раньше звезд никогда не замечала. Я думала, это чьи-то чужие бриллианты. Страшные они какие-то. И кажется, будто все приснилось, все, что было, вся юность.
Приснилось, да, спокойно заверил Джон. Юность всем снится, это просто помешательство от неправильной работы организма.
Как хорошо быть помешанной!
Так мне и объясняли, мрачно сказал Джон. А теперь я не знаю, хорошо или нет. Все равно, давай будем любить друг друга, на год нас хватит. Тоже дурман и одержимость, и тоже всякий может попробовать. Все на свете алмазы, одни алмазы, и в них нам позволено разочароваться. Что ж, начну разочаровываться вряд ли и в этом есть толк. Его пробрала дрожь. Запахнись-ка, девочка, а то ночь холодная, чего доброго, схватишь воспаление легких. Вот кто был великий грешник тот, кто первый начал думать. Давай не думать час, другой, третий.
И он завернулся в одеяло и уснул.
1922
Сумасшедшее воскресенье
I
Воскресенье. Не день, а лишь узкий просвет между двумя обычными днями. Позади съемочные площадки и дубли, долгое ожидание под микрофонным журавлем, сотни миль за день во все концы Калифорнии на автомобилях, состязания в изобретательности и остроумии в студийных кабинетах, уступки и компромиссы, атаки и отступления, тяжкая битва множества человеческих личностей, битва не на жизнь, а на смерть. Но вот воскресенье, и снова вступает в свои права личная жизнь, и загораются блеском глаза, еще накануне подернутые тусклой пеленой монотонности. Томительно тянутся последние часы будней, и медленно, будто заводные куклы в игрушечной лавке, оживают люди: в углу о чем-то увлеченно сговариваются, влюбленные ускользают в коридор целоваться, и у всех одно ощущение: «Скорей, скорей. Еще не поздно, но, ради бога, торопитесь, ведь не успеешь оглянуться, и они кончатся, эти благословенные сорок часов отдыха!»