И если при этом Саша горячился, смеялся, досадовал или даже выходил из себя, Егор Иванович только поддакивал, кивал головой или вздыхал и хмурил брови, посматривая куда-то в сторону. Но и такие немногочисленные проявления эмоций сын научился разгадывать и довольно скоро знал, что именно отец одобряет, кивая или коротко улыбаясь, и что отвергает своими шумными вздохами. Понемногу у них сложилась своя манера разговаривать, они прекрасно понимали друг друга с полуслова, с одного взгляда. А часто взгляд был красноречивее слова.
Виделись они редко, может, потому их и тянуло друг к другу. Особенно Сашу.
Пожалуй, только одно важное решение Молчанова-старшего так и осталось до поры до времени неразгаданным ни сыном, ни женой: почему вдруг Егор Иванович после седьмого класса определил Сашу не в ближайшую среднюю школу в предгорной станице, а в Желтополянскую, которая находилась по ту сторону перевала.
- Лучше так-то, мать, - ответил он на женины вопросы и потом долго и терпеливо выслушивал ее бесконечные доводы и упреки, реагируя на них то взмахом руки, то вздохом или коротким "будет, будет тебе...", то просто уходил, избегая разговора.
Он не отступился от своего решения, хотя во многом согласился с женой. На самом деле, Желтая Поляна очень далеко, прямая дорога есть только в летнее время через перевал, а кружная по приморскому шоссе - это добрых пятьсот верст. И нет там родных и приятелей, есть только интернат, а в нем неизвестно еще, как живут. И вообще это край России - какой только нации там не встретишь! - людное и суетное место, где сынок может закружиться, а то и в дурную компанию попасть. Все это так, и тем не менее Егор Иванович сказал: Желтая Поляна.
Перед началом учебного года он спросил сына:
- Поездом поедешь или со мной через горы?
- С тобой, - не задумываясь ответил Александр.
- А груз?
- Донесем.
Тогда отец глянул на Елену Кузьминичну, и она поняла, что надо собирать сына в поход.
2
Выяснилось, что не велика беда, если в Желтой Поляне нет у Молчановых родственников. Не везде же их иметь.
А друзья-товарищи нашлись и тут. В общем, не грустно, пожалуй, веселей, чем в Камышках, потому что интернат - это шумная и свободная коммуна. А школа хорошая, и такие же горы стоят над поселком, что и около родных Камышков, только покруче и повыше; вот они, прямо за школьным двором, кажется, выбеги утром налегке, и через час-другой с вершины помашешь своим: смотрите, где я, аж под облаками!
Но это только кажется.
В горы Сашу Молчанова и его новых друзей пустили не сразу. Сперва весь класс ходил с учителем на более низкие возвышенности, потом на Пятиглавую, что стояла за рекой, и то не на самые вершины, а на второстепенные, а уж потом учитель повел их на горы подальше.
Какой-то особенный попался учитель. Преподавал географию, но в классах, пока на улице тепло, ребят не любил держать. Они уже знали: если его уроки последние, значит, готовь кеды и рюкзаки, идем в поход. А если на субботу приходились, то поход будет с ночевкой и костром где-нибудь в верховьях горной реки. У костра Борис Васильевич, случалось, и спрашивал ребят, и даже отметки ставил. Не ответишь, где Килиманджаро, или забудешь, в каком море Тирренские острова, учитель двойку не поставит, но памятную галочку в дневнике сделает и скажет:
- Вернемся к разговору на той неделе. Не забудь, дружок.
Ну, а если вылетит из головы, как определить расстояние до указанной точки или как отыскать съедобное растение, тут Борис Васильевич сделается непреклонным и сердитым. В дневнике при красном свете умело разложенного костра вдруг появится аккуратная такая двоечка, а глаза учителя станут грустными и немного растерянными. И все замолчат от неловкости, а девчонки будут шептаться, прямо уничтожать гневными взглядами неудачника, и каши ему за ужином положат заметно меньше, как штрафнику.