Казалось, целый миллион причин сошелся воедино, чтобы произвести этот слабый эффект, единственно видимый для постороннего взгляда. Вокруг сгущалось иное бытие, на секунду выдавшее себя ничтожным трепетом и тут же отступившее назад.
Дефаго резко повернулся к юноше; лиловато-синий оттенок на его лице уже сменился землисто-серым.
— Разве я сказал, будто что-то услышал или почуял? — произнес он медленно и подчеркнуто выразительно, со смутным протестом в странно изменившемся голосе. — Я просто огляделся, и не более того… Вечно ты спешишь с расспросами, отсюда и твои постоянные промахи… — Сделав над собой видимое усилие, он уже более естественным, обычным тоном спросил: — Спички при тебе, босс Симпсон? — И принялся раскуривать трубку, наполовину набитую еще до того, как он начат петь.
Ни один из них не произнес более ни слова; они вновь присели у костра. Дефаго расположился теперь лицом против ветра. Даже явный новичок в лесу смог бы заметить это. Было очевидно, что он хотел слышать и улавливать все, что исходило со стороны озера, — каждый звук, каждый запах. Сев спиной к лесу, он словно бы давал понять, что удивительно изощренным его нервам ничего странного и неожиданного оттуда не угрожает.
— Что-то мне расхотелось петь, — объяснил он, не дожидаясь вопроса. — Эта песня всегда тревожит меня, навевая воспоминания, не нужно было и начинать ее. Она — понимаешь, босс? — заставляет меня воображать всякие штуки…
Дефаго явно все еще пытался преодолеть некое глубоко затронувшее его чувство. Ему хотелось в чем-то оправдаться перед собеседником. Но в прозвучавшем объяснении заключалась лишь часть правды, и он отчетливо видел, что Симпсон угадывает это. Как оправдать смертельную бледность, отпечатавшуюся на его лице, когда он встал в боевую стойку, тревожно принюхиваясь?! Ничто — ни спокойное подбрасывание дров в огонь, ни неторопливая беседа на обычные темы — уже не могло вернуть их лесную стоянку к прежнему состоянию. Тень ужаса перед чем-то неведомым, на мгновение накрывшая лицо и определившая все движения проводника, пусть и не до конца угаданная, смутная, но оттого еще более убедительная, помимо воли Симпсона упала и на него. Очевидные усилия Дефаго сгладить впечатление от произошедшего только усугубляли ситуацию. К беспокойству молодого шотландца добавилась теперь еще и трудность — нет, даже не трудность, а невозможность! — задать проводнику хоть какой-то вопрос о вещах, в которых он ощущал свое полное невежество: об индейцах, диких животных, о лесных пожарах и многом другом… Воображение юноши лихорадочно работало, но тщетно…
Как бы то ни было, время делает свое дело, и пока они, греясь у костра, курили трубки и перекидывались малозначащими фразами, мрачная тень, неожиданно нависшая над их мирным лагерем, постепенно рассеялась. Возможно, сыграли свою роль утешительные речи Дефаго или даже просто возвращение проводника к его прежнему спокойному и уравновешенному состоянию; возможно, самому Симпсону стало казаться, что он все преувеличил и вывел за рамки правдоподобия; а может, вновь вступила в действие врачующая сила всемогущего воздуха этой дикой лесной глуши. Так или иначе, но обстоятельство, сковавшее мгновенным ужасом обоих спутников, по всей видимости, улетучилось с той же таинственностью, с какой и возникло, и ничего более не произошло, что могло бы вновь пробудить этот ужас. Симпсон начал думать, что просто поддался безрассудному чувству страха, подобно неразумному дитяти. Частично он объяснил это подсознательным возбуждением, порожденным в крови всем пережитым в первые дни пребывания в этой дикой, потрясающей своей грандиозностью глухой стороне; частично — очарованием безлюдия и безмолвия великих просторов; а может, в чем-то сказалось и переутомление. Конечно, труднее всего было объяснить внезапную бледность проводника… Но, в конце концов, это могла быть просто игра бликов от пылающего костра — не в меру разыгравшееся воображение способно и не на такое… Немного поразмыслив, Симпсон извлек всю возможную пользу из прирожденной своей способности во всем сомневаться — ведь недаром же он был шотландцем.
Когда душа расстается с каким-либо необычным чувством, ум тут же находит добрый десяток способов подыскать этому чувству самое простое, пусть и поверхностное объяснение… Симпсон вновь закурил трубку, мысленно посмеиваясь над собой. По крайней мере, когда он вернется домой, в родную Шотландию, будет повод рассказать у камина забавную историю. Он не понимал еще, что этот смех лишь подтверждает по-прежнему таящийся в глубине его души ужас, что именно такими уловками всякий сильно встревоженный чем-то человек пытается убедить себя, будто на самом-то деле все обстоит вовсе не так, как кажется…
Дефаго, однако, чутко уловил тихий смешок Симпсона и недоуменно уставился на компаньона. Они стояли теперь друг против друга, затаптывая ногами — перед тем как отправиться на ночлег — последние тлеющие угли угасшего костра. Десять вечера — для охотников слишком поздний час, чтобы продолжать бодрствовать.
— С чего это тебя разбирает? — спросил Дефаго вроде бы обычным своим тоном, но в то же время очень серьезно.
— Да так, я подумал… вспомнил наши маленькие, будто игрушечные леса, — с запинкой отвечал Симпсон, которого вопрос проводника застал врасплох и вынудил вновь испытать чувство ужаса, глубоко угнездившееся в душе, — и сравнил их с… со всем этим… — Он обвел рукой окружавшие их непроходимые чащи.
Последовала пауза.
— И все равно на твоем месте я не стал бы сейчас смеяться, — вновь заговорил Дефаго, вглядываясь через плечо Симпсона куда-то в темноту. — Здесь есть места, куда не ступала еще нога человека, и никто не знает, что в них творится, кто живет.
— Кто-то очень большой, превосходящий все обычное?
В словах проводника скрывался намек на нечто невообразимо огромное и страшное.
Дефаго кивнул головой. Лицо его было хмурым. От Симпсона не укрылось, что в душе его спутника нет покоя. Юноша понимал, что в самых глубинах этого необъятного края могли оставаться никем еще не изведанные, никем не потревоженные места. И мысль об этом была не из самых приятных. Преодолев свою растерянность, он нарочито веселым тоном намекнул, что пора бы уже и поспать. Но проводник все медлил, находя себе занятия, в которых вовсе не было надобности, — возился с угасшим костром, перекладывал с места на место камни вокруг кострища. По всей видимости, ему хотелось что-то сказать, но он никак не мог найти подходящих слов.
— Слышь-ка, Симпсон, — решился он вдруг, когда в воздух взлетел последний сноп угасающих искр. — Ты часом ничего… ничего не учуял? Ничего такого особенного, я хотел сказать?
Симпсон понимал, что за обычным этим вопросом крылась какая-то напряженная работа мозга. По спине его пробежали мурашки.
— Нет, ничего, — твердо ответил он и снова принялся с тихим шорохом затаптывать рассыпавшиеся по земле угольки, путаясь самого этого шуршащего звука. — Разве что очень уж от лесного пожарища несет гарью.
— И что — за весь вечер ты ничего другого не почуял? — настаивал проводник, не сводя с него блестевших во мраке глаз. — Совсем ничего? Ничего особенного, отличного от прежних запахов?
— Да нет, дружище, совсем, совсем ничего! — уже почти сердито ответил Симпсон.
Лицо Дефаго прояснилось.
— Ну вот и слава богу! — воскликнул он с видимым облегчением. — Так приятно это слышать!
— А ты-то сам? — резко спросил Симпсон и тут же пожалел о своем вопросе.
Канадец, выступив из темноты, подошел поближе. Тряхнул головой.
— Нет, вроде бы нет… — сказал он, но в голосе его уже не было прежней твердости. — Как-то, пожалуй, не к месту пришлась последняя моя песня. Ее поют лесорубы на своих стоян
ках
да еще вот в таких богом забытых местах, вроде этого, когда люди боятся, что где-то рядом носится быстрее ветра Вендиго…— Но, ради бога, объясни, что такое это Вендиго? — поспешно, с раздражением спросил Симпсон. Он почувствовал вдруг, как снова напряглись его потрясенные нервы, ощутил тесное соприкосновение с охваченной ужасом душой проводника, с глубинной причиной всего происходящего. И в то же время страстное желание познать все до конца пересилило запреты рассудка и предостережения страха.