Мы видели белокожих и чернокожих, коричневых и желтых, они говорили на разных языках и жили по разным законам. Наши предки в своей бесконечной мудрости расселили их по всему миру.
Скот построил свои города, в которых все они так любят прятаться. Они принесли с собой домашних животных и съедобные растения. И хотя нас становилось все больше, их число росло быстрее. И тут мы узнали кое-что еще. Мы узнали, как вкусна их плоть, и стали собирать свой урожай. Они готовились к нашему приходу, и у нас всегда была пища. Но самое главное, они освободили нас от труда, недостойного членов орды. Мы больше не думали о таких низких занятиях, как забота о лошадях, разведение огня, изготовление сотен нужных вещей. Они освободили нас от всех забот, и теперь мы могли заниматься тем, что более всего пристало тем, кто живет в орде. Свободные от необходимости добывать пищу, от труда, мы могли воевать друг с другом, добывая честь в бою.
Тамука замолк на мгновение и обвел взглядом присутствующих. Все они согласно кивали — он говорил верно.
— Мы — глупцы.
— Ты осмеливаешься говорить это в моем присутствии? — зарычал взбешенный Тайянг, вскакивая со своего места.
Тамука оглядел юрту.
— Все мы — тугары, бантаги и мое собственное племя — мерки — мы все глупцы! — выкрикнул Тамука, обвиняюще указывая рукой на каждый клан по очереди.
— Похоже, твой верный пес взбесился, — бросил Тайянг. — Утихомирь его, Джубади, или я сам этим займусь!
— Сейчас он — мой голос, а значит, говорит от моего имени, — отозвался Джубади.
Тайянг поерзал на своем месте и посмотрел на Музту, словно прося его поддержки.
— Пусть продолжает, — еле слышно проговорил Музта.
Тамука взглянул на Тайянга. Кар-карт беззвучно шевелил губами — чувствовалось, что ему стоило большого труда не произносить вслух проклятия, которые рвались у него с языка. Наконец он кивнул.
— Сейчас я говорю не только от имени мерков, — сказал Тамука, повернувшись к Джубади и слегка склонив голову, словно извиняясь за свои слова. — Я говорю от имени всех орд.
Музта с изумлением уставился на Джубади. Он заметил, как по лицу зан-карта Вуки скользнула тень неудовольствия, скользнула и тотчас пропала.
«Похоже, эти двое с трудом выносят друг друга, — сообразил Музта. — И это не просто взаимная неприязнь, это гораздо больше напоминает настоящую ненависть». Тамука, казалось, ничего не заметил. Он прикрыл глаза, а потом вперил взор куда-то ввысь, словно видел не затканный золотом полог юрты, а нечто большее, недоступное взору всех прочих.
— Остались лишь воспоминания, намеки на былое могущество, — прошептал он. — Все это — как возвращение в юность, когда все кажется возможным, стоит только захотеть. Но время ушло, и нам не вернуться в прошлое. Нельзя удержать цвет заката, прикосновение ветра к щеке, запах травы в летний полдень или поднимающийся от земли пар весной. Можно лишь хранить в памяти мгновения, когда ты один мчался ночью по бескрайней степи и конь под тобой, казалось, летит как птица. Можно лишь мысленно возвращаться к тому дню, когда на рассвете ты остановился в горах и приветствовал восходящее солнце радостным криком, потому что его лучи преобразили мир, одев снежные вершины в пылающую пурпурную мантию… В этом — наша жизнь. — Его голос стал тише. Слова звучали напевно, словно он рассказывал былину или волшебную сказку. Музта внимал этим словам молча, он прикрыл глаза и, казалось, унесся мыслями куда-то вдаль. — Вы все помните те мгновения, когда вас наполнял дух «ка». Вы были одним из орды, которая лавиной неслась по степи. Из вашей груди вырывался воинственный клич, земля дрожала от стука копыт ваших лошадей, вы были подобны разящей молнии. Не важно, что впереди, — жизнь или смерть, важно только то, что вы неслись вперед, в битву.