Гримберт сделал короткий выдох. У него больше не было орудий, не было многотонной машины, способной сминать стены. Но было то, что вело стального воина в бой.
— Мне надо то, что ты нашел у Бледного Пальца.
Берхард тяжело засопел.
— Это откуда же ты знаешь, что я там нашел, шельмец?
Еще два коротких выдоха, чтоб унять накатившую дрожь.
— Подслушал в трактире. Во «Вдове палача» два дня назад.
В животе образовалось на редкость гнетущее сосущее чувство. Даже вздумай он отшвырнуть клюку и пройтись по вершине городской стены, это и то не было бы вполовину опасным, как этот трюк.
Берхард заворчал, как ощерившийся уличный пёс.
— Что-что?
Гримберт понял, что запас отпущенного ему времени совсем не так велик. А может даже, уже истёк до капли.
— Не специально, так уж вышло, — поспешно произнес он, — Вы с приятелями пили там вино, кто-то их и сказал, мол, в Альбах много сокровищ спрятано, только некоторые таковы, что лучше к ним вовсе не прикасаться. Тут-то ты и сказал про Бледный Палец. Про свою находку.
— Шпионил, значит, крыса слепая? — хмуро осведомился Берхард, — Сам признался?
Гримберт покачал головой. Тяжело вызвать доверие у человека, когда половина твоего лица скрыта грязным тряпьём. Как сказал какой-то древний святой, глаза — зерцала души. Душа слепого всякому представляется чем-то вроде склепа.
— Не шпионил. Хозяин трактира иногда пускает меня по доброте душевной погреться в углу. Многие не обращают на меня внимания, сижу-то я тихо. Я слепой, но не глухой, с ушами у меня все в порядке. И я знаю, что ты нашел под Бледным Пальцем.
— А потом?
— Потом я тайком шел за тобой до твоего дома. Ты горланил песни и спотыкался, так что это было не сложно. Пометил дверь, чтобы прийти сегодня и…
Какая-то сила взяла его за ворот треснувшего плаща и подняла так, что зубы невольно клацнули друг о друга, а мочевой пузырь тревожно заныл.
— Уходи, — тихо и как-то невыразительно произнес Берхард, — Бери свою клюку и проваливай отсюда подобру-поздорову. Понял?
— П-понял, — с трудом выдавил из себя Гримберт, едва размыкая спекшиеся губы.
— И лучше до темноты. Фонарей здесь нет, еще споткнешься, упадешь…
Берхард выпустил его, позволив упасть обратно на мостовую. И, поколебавшись, вернулся в дом. Вновь хлопнула тяжелая дверь.
Ублюдок, подумал Гримберт, пытаясь унять змеиную злость, скапливающуюся в уголках уставшего и измученного тела. Полугодом ранее ты визжал бы от ужаса, извиваясь в руках моих сквайров и прося оставить ему в виде особой милости хотя бы по одному пальцу на руках. Ты умолял бы показать его сиятельству маркграфу не только Бледный Палец, но и все, что тот пожелает. И господин маркграф позволил бы тебе это, прежде чем швырнуть в самую глубокую пропасть Альб.
Гримберт попытался унять ярость вместе с болью в ушибленных ребрах. Спокойно, приказал он себе. Властно и сосредоточенно, как приказывал когда-то бесприкословному «Золотому Туру». Сейчас ты не можешь позволить себе такую роскошь. Может быть, потом. Если Господь явит свою милость, если все сложится наилучшим образом, если хотя бы в этот раз он сам не ошибется…
Для успокоения тревожно вибрирующей души можно было бы прочитать несколько молитв. Некоторые молитвы с их мелодичной латинской напевностью при всей их бесполезности умеют настроить на сосредоточенный лад, например, «Конфитеор» или «Агнус Деи». Но Гримберт не стал читать молитв. У него была своя собственная, которая не значилась ни в одном бревиарии Святого Престола. Совсем короткая, состоящая из семи слов, она обладала свойством утешать его в минуты отчаянья и придавать сил в те мгновенья, когда все усилия казались тщетными.
Гримберт повторил ее про себя трижды и принялся готовиться к ночлегу.
Ночь обещала быть прохладной.
***
Осень на северном побережье Лигурийского моря всегда была скверной порой года, скорее всего, из-за близкого расположения Альб. Днем стекающий с гор ветер нес в город сухость и жару, от которых кости в теле, казалось, трещат как головешки в костре. Однако ночью холод брал свое, заключая Бра в жесткую осаду и высасывая из нагревшегося за день камня все тепло до последней капли.
Ветхое тряпье не спасало от него, тупые зубы холода с легкостью проникали под тонкий плащ и терзали плоть так, что Гримберту самому хотелось грызть зубами камень. Ночной ветер, острый, как нож уличного разбойника, норовил вспороть тело от горла до паха и по-дьявольски скрежетал в печных трубах.
К тому моменту, когда в Бра заглянул рассвет, Гримберт ощущал себя так, словно всю ночь грузил на подводу мешки с камнями, а сил сделалось даже меньше, чем было прежде.