Всего за 4.95 руб. Купить полную версию
Все у него было большое, даже слегка преувеличенное: мясистый пористый нос, широкие хрящеватые уши, голова с хорошее ведро и выпирающий из-под жилетки мощный живот, который был бы, вероятно, высоко оценен любителями японской борьбой сумо. Приехал он не один, а с сопровождающим, и этот сопровождающий сразу мне не приглянулся. Сбитый грубо, но крепко и надежно, как строительные козлы, стриженный наголо, с холодными рыбьими глазами, своим экстерьером он до боли напоминал лучшие экземпляры нашей отечественной люберецкой или, к примеру, солнцевской породы, именуемые не только в их среде, но и в широких народных массах по отдельности “пацанами”, а собирательно “братвой”.
Впрочем, мне недолго пришлось рефлексировать по этому поводу, потому что фрау Циммер принялась с новой энергией метать на стол тарелки с едой, среди которых поя вилась также и бутылочка местной водки, которую весьма лестно охарактеризовал мой гид. Водочка действительно оказалась недурна, хозяйка любезно предложила еще жаркого, я не отказался. Мы повторили, потом еще раз и еще, откупорили следующую, после чего даже подозрительная люберецкая рожа показалась гораздо более домашней и милой. Герр Циммер поднимал рюмку и фельдфебельским голосом командовал: “Прост!” — а мы с удовольствием ему подчинялись. Потом я научил их чокаться, с помощью переводчика попытавшись объяснить происхождение этого старинного обычая.
В древности, рассказывал я уже слегка заплетающимся языком, удельные русские князья, собираясь на пиры, очень боялись быть отравленными коварным соседом, поэтому перед тем, как пригубить чаши, сдвигали их друг с другом, плеская одновременно часть своего вина соседу. Таким образом, чоканье стало выражением отсутствия дурных намерений.
— Вы, — тыкал я нетвердым пальцем в грудь немецкой стороны, — не желаете мне зла. Я, — тут мой палец описывал полукруг и упирался в мою грудь, — не желаю зла вам. За это надо чокнуться и выпить. Ферштейн?
Не знаю уж, чего им там напереводил мой Опарыш — как всякое беспозвоночное, он оказался плохо восприимчив к алкоголю и поплыл раньше всех. Но, выслушав мою историческую справку в его переложении, герр Циммер с серьезным видом аккуратнейшим образом перелил половину своей рюмки в мою и произнес новый тост, который мне удалось перевести самостоятельно: “Фройндшафт!”
“Фройндшафт!” — охотно поддержал его бритый любер, и даже Опарыш из последних сил пискнул: “За дружбу!” — после чего окончательно вырубился. Оставшись без толмача, мы, однако, не растерялись и откупорили третью бутылочку, которая была опорожнена под весьма оживленную и полную взаимопонимания беседу, содержание которой, правда, из памяти почему-то ускользнуло. Запомнилось лишь, что несколько раз за вечер я пытался растолкать Опарыша, тряся его за плечи и крича в самое ухо: “Какой, к черту, цирлих-манирлих, нормальные русские мужики!” — но он не реагировал.
Разошлись мы в третьем часу. Подъем по крутой лестнице наверх показался мне более сложным, чем давеча днем, но я справился. Потом некоторой концентрации умственных усилий потребовало обнаружение спрятавшихся на самое дно сумки туалетных принадлежностей, однако в целом я был молодец. Надеюсь, таковым я и оставался, когда, почистив на ночь зубы, вышел из ванной и в конце коридора увидел Линду.
Собственно, сначала я и не понял, что это она. Навстречу мне легкой танцующей поступью шла молодая богиня. Тонкая шелковая блузка была наполовину расстегнута, открывая глазу некие налившиеся восковой спелостью ничем не скованные округлые плоды, короткая черная кожаная юбка подчеркивала белизну длинных ног, но главное было — лицо. Сперва мне показалось, что, глядя на меня в упор, Линда улыбается, но тут же я осознал, что здесь нужны другие слова: она лучилась. Растрепанные волосы обрамляли ослепительно красивое, точнее, одухотворенное какой-то неземной красотой лицо, словно подсвеченное изнутри, как волшебный фонарь.