Эрхард Шмидт дал необходимые указания, приняв адмиралов и командиров кораблей в апартаментах "Остфрисланда", но после совещания попросил Гадецкого задержаться:
— Дорогой мой контр-адмирал — сказал ему командующий:
— Я очень хочу, чтобы не возникло никаких неясностей, и потому повторяю еще раз. Вы можете вломиться в Рижский залив в первый же день операции, но быть может, Ваша операция растянется на два или даже три дня. Это не так уж важно, времени у нас пока еще достаточно. Когда Вы протралите проходы в Ирбенской позиции, Вы, безусловно, вправе сами решать, вводить Ваш дивизион в Рижский или не вводить. Но вот что я Вам делать категорически запрещаю — разделять Ваши силы. Вы можете ввести в Рижский все четыре Ваших дредноута, или же оставить их у прохода в Ирбенах снаружи. Но ни в каком случае Вы не должны разделять линкоры между отрядами!
— Понятно, что Вы не поведете сразу четыре дредноута на штурм Ирбен одновременно — это невозможно, да и не нужно. Но как только Вы расчистите проходы — объединяйтесь! Поймите, я жду и надеюсь на выход в море эскадры фон Эссена и потому буду держаться с первым дивизионом Вашей дивизии поодаль. Если Вас атакуют русские, вчетвером Вы продержитесь до моего подхода. Если Вы войдете в Рижский, а русские придут, я появлюсь и свяжу их боем, а Вы выйдете из Рижского и поможете мне их уничтожить. Но если Вы разделитесь и отправите часть линкоров вглубь Рижского залива, Вас разобьют по частям, и ни я, ни Хиппер не успеем к Вам на выручку. Вам ясно?
Гадецкому ничего не оставалось, как взять под козырек. Надо сказать, что ему импонировала спокойная, непреклонная рассудительность Эрхарда Шмидта и он полностью соглашался с командующим: разделяться было нельзя. Он и не собирался этого делать, но…
Но одна мелочь наслаивалась на другую и в итоге все пошло наперекосяк. Русские сражались ожесточенно и тральный караван понес изрядные потери. Гадецкий мог бы и отложить операцию, завершив ее на второй день, но ближе к вечеру стало очевидно, что Ирбенская позиция уже почти пройдена. Несмотря на потерю двух броненосцев, русские не смогли всерьез затянуть операцию: более чем за час до заката группа прорыва с "Нассау" и "Рейнландом" вышла на чистую воду. Но с другой стороны упорство русского командующего в обороне привело к тому, что до темноты времени у контр-адмирала осталось совсем в обрез. Все же его должно было хватить, и Гадецкий, державший свой флаг на "Позене", повел оставшиеся два дредноута по протраленному фарватеру, на всякий случай пустив вперед легкие крейсера. "Всякий случай" наступил примерно на середине пути. Оказалось, что тральный караван вовсе не так уж хорошо выполнил свою работу, так что идущий впереди "Вестфалена" "Бремен" с оглушительным грохотом налетел на пропущенную тральщиками мину. "Позен" и "Вестфален" оказались посередине фарватера, на котором присутствовала как минимум одна невытраленная мина, а до темноты оставалось всего ничего!
Там, где есть одна мина, найдется и вторая, а проверять правдивость этого тезиса днищами дредноутов было бы откровенной глупостью. Но разворачивать тральный караван и пытаться провести линкоры за тральщиками в темноте, было бы, пожалуй, еще большей глупостью: много ли вытралишь ночью, когда не видно ни зги? Без крайней на то необходимости на фарватер не следовало соваться до утра. Но это означало нарушить приказ командующего, и разделить линейные корабли, отведя "Позен" и "Вестфален" на исходные позиции. И так нехорошо, и эдак плохо, но у Гадецкого оставались минуты на принятие решения.
Контр-адмирал не был глупцом. Он понимал, что самые правильные приказы иногда невозможно выполнить в силу непредусмотренных обстоятельств, и не во всяком случае следует разбивать лоб о стену, пытаясь выполнить невыполнимое. На то он и командир, чтобы понять изменившиеся обстоятельства и отреагировать адекватно. Гадецкий обдумал возникшую проблему и все же пришел к выводу, что риск подрыва на мине при ночном форсировании куда как превышает риск внезапной атаки русских. Их командующий никогда не выводил в море свои дредноуты, так с чего бы ему это делать сейчас? Они не рискнули атаковать броненосцы четвертой эскадры, так как же они полезут на рожон дредноутов хохзеефлотте? А даже если и полезут, то что ж с того? Маршруты русской эскадры перекрыты завесами миноносцев и легких крейсеров, более того, линейные крейсера контр-адмирала Хиппера находятся там же. Если русские все же рискнут выйти в море, они будут обнаружены, а тогда Гадецкий попросту отступит, отведя два оставшихся под его рукой дредноута к главным силам Шмидта. В темноте русские никогда его не найдут. Что же до "Нассау" с "Рейнландом", то они смогут позаботиться о себе сами, ведь если фон Эссен сойдет с ума и попытается вести свою эскадру в Рижский, он окажется в том же самом положении, в котором находились немцы в день прорыва. Русским придется медленно ползти по фарватеру под огнем двух дредноутов… а потом подойдут корабли Эрхарда Шмидта, и ловушка захлопнется.
Таким образом, взвесив все "за" и "против" Гадецкий пришел к выводу, что разделить корабли на ночь будет меньшим злом, и "Позен" с "Вестфаленом" остались ночевать перед входом в Ирбенский пролив.
Он разрешил прорвавшимся "Нассау" и "Рейнланду" свободную охоту, при условии, что к рассвету оба линкора вернутся к протраленному фарватеру. Что до "Позена" с "Вестфаленом", то контр-адмирал опасался ночных атак миноносцами и с большим удовольствием поставил бы свои дредноуты на якорь, защитив их противоминными сетями и патрулями миноносцев. Но в таком случае, при появлении русской эскадры ему пришлось бы тратить время на то, чтобы дать ход, и Гадецкий предпочел провести ночь, медленно фланируя чуть мористее входа в Ирбенский пролив и пребывая в полной боевой готовности. Ночь прошла спокойно, никаких миноносцев не было, но и к утру контр-адмирал не почувствовал облегчения. Наоборот, предчувствия чего-то нехорошего давили сердце все сильнее и сильнее, и Гадецкий рассердился сам на себя. Еще каких-то несколько минут, подумал он, глядя на стремительно сереющий горизонт, и взошедшее солнце разгонит предрассветный сумрак, а вместе с ним — и все его опасения.
Германский адмирал рассчитал все правильно. Не учел он только одного — феноменального везения русской эскадры, таинственным образом проскочившей сквозь линии германских дозоров. И когда первый солнечный луч нежно коснулся сонных волн Балтийского моря, Гадецкий увидел причину своих опасений не далее четырех миль от себя, аккурат на траверзе "Позена". Прямо в лицо контр-адмиралу смотрели сорок восемь жерл тяжелых русских двенадцатидюймовых орудий, а шестнадцать одиннадцатидюймовых стволов, из которых он мог бы им ответить, еще даже не были развернуты в сторону неприятеля.
И тут командующий первой эскадрой дредноутов хохзеефлотте внезапно успокоился. Все, что ему теперь осталось — это застрелиться, но какой в этом смысл, если русские прямо сейчас сделают всю работу за него?
ГЛАВА 30
Николай Оттович фон Эссен, выйдя на мостик, довольно жмурился на утреннем солнце, словно умудренный жизнью старый кот, обнаруживший бесхозную крынку свежайшей сметаны. Он рискнул, и он выиграл.
Еще вечером прошлого дня командующий Балтфлотом получил донесения о результатах сражения, состоявшемся в Ирбенском проливе. Ферзен выложился на полную катушку, но немцы все же вторглись в Рижский залив, и тем самым разделили свои силы. Эссен был уверен в том, что немцы притащили к Моонзунду не четыре, а восемь дредноутов, но увидел свой шанс в том, что, пытаясь прорубить себе дорогу в Рижский залив немцам поневоле придется разделиться. Как они это сделают, Николай Оттович не знал, но надеялся, что сможет ввести в бой первую бригаду линкоров против одного немецкого дивизиона — четыре против четырех. С учетом некоторого качественного превосходства "Севастополей" над "Нассау" и "Гельголандами", такая вылазка имела все шансы на успех. Решительное противодействие могло отогнать немцев от Рижского залива, а если повезет, то быть может удастся утопить один, а если помечтать, то и два вражеских дредноута. Вот это была бы победа! Что до Ставки… ни одно сообщение пока не говорило прямо о том, что в операции участвует больше четырех вражеских дредноутов, следовательно, формально фон Эссен оставался в своем праве.
Николай Оттович окинул взглядом палубу "Полтавы". Запах сгоревшего пороха все еще стоял в воздухе, но на корме больше не наблюдалось ни пламени, ни сильного задымления — разве что слегка чадило. Аварийные дивизионы заканчивали свою работу. Его флагман, получив семь 280-мм снарядов, тем не менее, существенных повреждений не имел. Удар в бронепояс, вдавивший бронеплиту на пару десятков сантиметров вызвал незначительную фильтрацию воды, но это некритично. Еще один снаряд изувечил мостик на средней трубе, однако саму трубу лишь посекло осколками, и тяга практически не упала. Два попадания в корму вызвали пожар, но с ним сейчас заканчивали и серьезного там не пострадало. Пятый снаряд разорвался на палубе бака и расклепал, зараза такая, якорную цепь, так что левого якоря линкор лишился. Отписывайся теперь тридцатью бумажками, что имущество потеряно "от неизбежных в бою случайностей", а не продано на привозе из-под полы по самой сходной цене… Эссен улыбнулся собственной шутке. Да и в любом случае, бумагу переводить не ему, а командиру корабля.
Шестой снаряд скользнул по башне главного калибра, но ничего не повредил, и только восьмое попадание оказалось весьма неприятным — снаряд пробил каземат 120-мм орудия и разорвался, погубив весь расчет. Еще в линкор попало несколько 150-мм снарядов, но вреда от них не было практически никакого. "Севастополь" доложился о пяти попаданиях, также не повлиявших на его боеспособность, "Гангут" — об одном и это было все. Николай Оттович перевел взгляд на германские корабли.
От "Позена" осталась только фок мачта, сиротливо торчавшая из воды. Превратившийся в металлолом "Вестфален" сидел в воде по верхнюю палубу: ушел бы и глубже, если бы не мель, на которую он выскочил, когда один из попавших в него снарядов перебил рулевое управление. Останки корабля полыхали по всей длине той части корпуса и надстроек, которые пребывали над водой, иссиня-черный дым широченным столбом устремился в небо, и во всем этом что-то периодически взрывалось, искрило и пламенело. На языке крутились поэтические сравнения с огненными ладьями викингов, уносящих своих воинов в Валгаллу, но на деле все это выглядело каким-то надругательством над телом некогда могучего корабля.
Первая бригада нанесла удар с каких-то тридцати семи кабельтов и корабли кайзера угодили под накрытия со второго-третьего залпа. Они, конечно, пытались отвечать и маневрировать, сбивая прицел, но Николай Оттович, зная, что на таких дистанциях и германские и русские снаряды будут шить вражескую броню едва ли не на оба борта, пошел на сближение. Осторожничать, разрывая дистанцию, не имело смысла, правильнее было задавить немцев градом снарядов.
Это оказалось верной тактикой, и вскоре каждый залп "Севастополей" давал по одному, два, а иной раз и три попадания, "Позен" и "Вестфален" пытались отвечать тем же, но преимущество дредноутов фон Эссена было слишком велико. Беглый огонь в упор быстро превращал германские корабли в грандиозные руины, наполненные пламенем и изувеченными трупами экипажей. Их орудия замолкали одно за другим.
Все было кончено за какие-то четверть часа.
Эссен хотел было бросить в атаку свои эсминцы, но тут на них самих навалилась немецкая мелочь, а когда с ней расправились, останки германских дредноутов уже не заслуживали торпед. Всего в отряде контр-адмирала Гадецкого было четыре легких крейсера и тридцать три эсминца, но подорвавшийся на мине "Бремен" ушел домой, а два легких крейсера и восемнадцать эсминцев вместе с "Нассау" и "Рейнландом" потрошили Рижский залив. Оставшимся немцам четырех русских крейсеров при девяти эсминцах хватило с лихвой, так что в ходе скоротечного боя два германских миноносца пошли ко дну и еще несколько оказались сильно повреждены. Видя, что помочь своим линкорам они не смогут (помогать было уже некому) легкие германские корабли вышли из боя и отступили на большой скорости. Фон Эссен распорядился их не преследовать: его больше интересовал неприятель по ту сторону минных заграждений
Выполняя приказ ныне покойного командующего, "Нассау" и "Рейнланд" встречали утро неподалеку от входа на протраленный фарватер, откуда и наблюдали скоротечный утренний бой по ту сторону минных заграждений. Поняв, что "Позен" и "Вестфален" угодили в беду, они ринулись было на выручку, но, конечно же, не успели. А когда до командиров дошло, что русские сейчас атакуют их самих, они быстро отступили обратно в Рижский залив. Фон Эссен смотрел на них, как лиса на виноград, но близок локоть, да не укусишь. Николай Оттович не сомневался в том, что смог бы пробиться в Рижский и раскатать остатки второго линейного дивизиона, но что, если в разгар прорыва появятся "Гельголанды"? Нет, так дело не пойдет.
В том, что немецкий командующий операцией знает о русской атаке, Эссен не сомневался ни секунды, а значит, сейчас он наверняка спешит своим на выручку. Но дожидаться первого дивизиона линкоров хохзеефлотте у Ирбен никакого смысла нет, потому что бой будет жарким, и совсем не нужно, чтобы в ходе него на подмогу главным германским силам пришли "Нассау" и "Рейнланд". Пока они сидят в Рижском, прикрытые от нас нашими же минными заграждениями, и будут там сидеть тихо. Но как только увидят, что мы связаны боем — выйдут обязательно. "Я бы на их месте точно вышел" — подумал про себя Николай Оттович.
"А вот если мы сейчас уйдем полным ходом в направлении главных сил противника" — размышлял фон Эссен: "То тем самым зададим сидящим в Рижском кораблям интеррресную задачку. То ли мы ушли, то ли имитировали уход, чтобы их выманить… Поэтому они наверняка сперва отправят в море дозор, с тем, чтобы убедиться в отсутствии засады, и лишь после этого начнут выводить дредноуты. Это задержит их часа на полтора, может и больше, потом нас еще догнать надо, а рискнут ли они нас преследовать, увидев то, что мы сделали с половиной их дивизиона? Да к тому же они во всяком случае тихоходнее нас. В общем к драке с "Гельголандами" они не поспеют. А не найдем "Гельголанды" — можно вернуться и попробовать добить этих."
Оставался последний вопрос — что делать с кораблями Бахирева? Оставить их у Даго, или все же вызвать к себе? Ходу им до эскадры фон Эссена будет часа четыре- четыре с половиной, но ведь это время можно и сократить, если двигаться им навстречу. Нет, все же слишком опасно. Если по несчастливой случайности Бахирев наткнется на германские дредноуты, его разорвут на куски столь же быстро, как первая бригада только что уничтожила "Позен" и "Вестфален".
С другой стороны, что если вывести Бахирева к Дагерорту? Оттуда до Ирбен ему будет три часа полным ходом, немцам там, опять же, делать нечего, а если вдруг и Бахирев и заметит кого — успеет отступить в Финский залив.
— Ну что, господа, не устали? — спросил он у вышедших к нему на мостик офицеров, и продолжил, не дожидаясь ответа:
— Что ж, пойдемте тогда поищем еще приключений. Мы неплохо наподдали немцам, хвалю, но ведь можно и повторить.
— Между первой и второй промежуток небольшой — не удержался от плоской шутки командир "Полтавы".