Вдруг руку опять схватило. Уже сколько она не беспокоила Николая, но вот сейчас боль вновь толкнулась в плечо. Кого он пытается обмануть? Алексей Еникеев был ему лучшим другом, а его жену он искренне любил: не как мужчина любит женщину, конечно, а как брат любит свою сестру. Причинить ей боль казалось чем-то невозможным, как немыслимо взрослому мужчине ударить кулаком в лицо пятилетнему ребенку. Но именно это Николай сейчас и должен был сделать. Драться насмерть не страшно, потому что некогда бояться, по-настоящему страшно только ожидание смертной схватки. А вот причинить боль женщине…
"Соберись" — сказал сам себе кавторанг. "Не ты виноват в том, что Алексей…" — даже мысленно заканчивать фразу не хотелось, но Николай пересилил себя: "Погиб. Не ты убил его, а немцы. И боль Ольге сейчас тоже причинишь не ты, а те, кто убил ее мужа". На словах все получалось хорошо, но кавторанг готов был благословлять каждую секунду, отделяющей его от встречи с женой своего друга. Точнее — вдовой, но вот этого Николай не мог заставить себя произнести даже в мыслях.
Не было никакого смысла оттягивать неизбежное, но странное чувство радости на мгновение охватило Николая, когда извозчик, ошибившись, свернул не на ту улицу — маршрут удлинился минуты на три, отложив тягостное объяснение. На целых три минуты.
Но вот и прекрасно знакомый, такой уютный дом четы Еникеевых. Налитые свинцом ноги, которые, казалось, и вовсе невозможно оторвать от земли, вдруг сами понесли Николая к парадному. Никогда еще Николаю не приходилось делать подобного — говорить мужчинам о погибших сослуживцах, даже друзьях, это совсем другое. Ладно, хватит сантиментов — выругал себя капитан второго ранга. Есть дело, которое нужно сделать, и точка.
Как в тумане Николай поздоровался с горничной, отдал ей фуражку, шагнул вперед…
Дверь в гостиную открылась и кавторанг, открыв было рот для приветствия, не смог его закрыть. Все заготовленные слова внезапно вылетели из головы, в глазах потемнело, а сердце, подпрыгнув, ухнуло вниз. Господи, да что же это такое?!!
— О, Николай, неужели это Вы? Какой приятный сюрприз! — Ольга всегда выглядела восхитительно, сколько помнил ее кавторанг, но сейчас она поражала воображение: стоявшая перед Николаем молодая женщина просто лучилась счастьем и этот чудный внутренний свет одарял ее неземной красотой. Она сделала шаг назад, не столько пропуская Маштакова в дом, сколько приглашая полюбоваться собой — и было чем! Чистая кожа, огромные сияющие глаза, очаровательный румянец, светлые локоны, убранные в простую, элегантную прическу. На Ольге было очаровательное белое платье свободного кроя, но оно уже не могло скрыть заметно округлившийся животик.
Если что-то и омрачало семейное счастье княжеской четы, так это отсутствие детей, и Николай знал, что супруги сильно расстраивались по этому поводу. Они обращались к медицинским светилам — впрочем, тема была донельзя деликатной, и Николай всегда обходил ее, потому что помочь ничем не мог, а его сочувствие вряд ли было уместно.
И вот, наконец, у них все получилось. Да только никогда не увидеть Алексею Павловичу собственного сына, не подержать его на руках, не подбросить в воздух, наслаждаясь заливистым детским смехом. А мальчик (почему-то Николай ни секунды не сомневался, что будет именно мальчик) не увидит своего отца живым. Лишь фотография с траурной каемкой, да рассказы старших…
Предложи в этот миг Николаю муки вечные в обмен на жизнь князя — и кавторанг шагнул бы в ад с облегчением.
А Ольга, полагая что причиной шокированного вида Маштакова является она сама и гордая произведенным эффектом, продолжала:
— Вы нас извините, Николай, что не поставили Вас в известность сразу же. Алексей был вне себя от счастья, боялся сглазить, да к тому же настоял, чтобы я показалась одному хорошему доктору в Ревеле. Он разрешил мне написать Вам по возвращении в Гельсингфорс, только я еще не успела — оказывается, в моем положении столько всяких нюансов! Иной раз надо что-то сделать, а заставить себя не получается. Только Вы не думайте, что я ленилась Вам писать! — госпожа Еникеева шутливо погрозила Николаю пальчиком:
— Я трижды бралась за перо, и представьте себе — не могу двух слов меж собой связать. Это я-то! — смеялась Ольга, почитавшаяся обществом одной из самых остроумных красавиц Гельсингфорса.
— Но что это я все о себе, да о себе… Точнее — что это обо мне, да обо мне одна только я и говорю! — притворно надула пухлые губки Ольга:
— Николай, ну скажите уже как Вы рады за нас, что же Вы молчите!
— Ольга??? я… — страшная догадка заставила вздрогнуть княгиню, и она обеими ладонями схватила кавторанга за руку
— Что-то с Алексеем?! Что?!!!
Николай с трудом пропихивал слова сквозь одеревеневшую гортань, но видел лишь одно — как яркие огоньки радости и счастья медленно истаивают в огромных глазах жены… вдовы его друга, покрываясь пеплом мучительной боли.
— Алеша… Боже мой! — всхлипнула она, закусила губу и слезы хлынули по утратившему краски лицу. Николай шагнул вперед.
Он совершенно не помнил, сколько они простояли так — он, обнявший ее за плечи, и она, уткнувшаяся ему в грудь, плачущая беззвучно и безутешно, навзрыд. Помнил только, как сотрясалось в рыданиях хрупкое тело под его рукой и всепоглощающее, рвущее душу чувство абсолютного бессилия.
Наконец Ольга отстранилась
— Спасибо Вам, что это Вы пришли. Вы… потом приходите еще, не забывайте нас. С Вашей Еленой… — она всхлипнула:
— Вам всегда здесь будут рады. И Алеша был бы рад — но тут самообладание вновь изменило Ольге, и она прижала невесть откуда взявшийся платок к губам.
— Николай, Вы ступайте сейчас. — произнесла она шепотом.
— Если я могу что-то для Вас сделать… — голос кавторанга предательски дрогнул.
— Вы… потом, ладно? Сейчас мне нужно побыть одной. Простите! — Ольга развернулась и быстро прошла в дом. Николай постоял еще немного, но, понимая, насколько он бессилен чему-то помочь, шагнул за порог и закрыл за собою дверь.
***
Было прохладно, но так даже и лучше — Николай открыл иллюминатор, подставив лицо свежему ветерку. Тот хлынул в прокуренную каюту, разгоняя клубы табачного дыма — кавторанг уже высадил две трубки и раздумывал, не набить ли третью. В шкафчике дожидалась своего часа невесть как завалявшаяся там бутылка "Фрапэна" — изрядно дорогого коньяка, распечатать которую все никак не находилось повода. Сейчас повод как будто был, но Николая мутила одна только мысль о крепких напитках. А вот пересохшее горло после крепкого табака саднило немилосердно.
— Кузяков! — окликнул Николай верного ординарца, только что постучавшегося в открытую дверь и откашлялся — голос его звучал на удивление хрипло.
— Расстарайся, голубчик, пару "шиттовского" похолоднее!