— Не думаю, что присутствующим здесь дамам интересны такие военные особенности, а потому…
— Я задал Вам вопрос, капитан — отрубил штабс-ротмистр.
Николай решил до поры не замечать вызывающего тона молодого человека.
— Когда Свеаборгская крепость взбунтовалась, я только что вступил в должность командира носовой башни броненосца "Слава". Но по мятежной крепости нам пострелять не довелось — начальство задержало броненосец, и мы присоединились к "Цесаревичу" и "Богатырю", когда все было уже кончено. Нехорошее это дело, стрелять по своим, но мятежники захватили тяжелую крепостную артиллерию и могли бы натворить таких дел, что… В общем, их нужно было остановить.
— О, да! — улыбка Анастасии Георгиевны вышла изрядно напряженной.
— Я как раз была тогда в Гельсингфорсе — Господи, страху-то натерпелись! Грохот стоял такой, что у нас даже оконное стекло растрескалось, и страшно-то как было! А уж… — защебетала она и разговор уходил со скользкой темы, но штабс-ротмистр совершенно закусил удила
— Что Вы выкручиваетесь — стрелял, не стрелял, участвовал, не участвовал? Не можете ответить прямо?!
— Немедленно прекратите, сударь! Вы пьяны! — глаза Валерии Михайловны, казалось, метали молнии, но было в них и что-то другое. Удивление? Испуг? Жалость? Может быть, но что-то и еще, впрочем, это можно было бы обдумать и позже, а сейчас:
— Что за тон? Извольте объясниться, штабс-ротмистр
— Я имею ввиду, — произнес граф Стевен-Штейнгель отчетливо, едва ли не по слогам:
— Что наш "доблестный" флот, не будучи способен справиться с азиатами, вполне преуспел в качестве подручных жандармской команды. А Вас даже и на это не хватило.
Воцарилась тишина, все словно окаменели. Николай не дрогнул лицом, хотя его будто бы обожгло морозом, а кипящий комок ярости грозил захлестнуть ставшее вмиг четким и ясным сознание. Сравнение морского офицера с жандармом было оскорблением.
Капитан второго ранга сделал шаг вперед, приблизившись вплотную к графу, и дамы вздрогнули, когда его спокойный, но звенящий стылым металлом голос разорвал воцарившееся было молчание:
— Извольте немедленно принести извинения.
Вокруг загомонили:
— Граф, что Вы делаете?!
— Это неприлично, сударь!
— Извинитесь, Александр Петрович!
— Извиниться?! — повысил голос штабс-ротмистр, сверля Николая ненавидящим взглядом:
— Перед кем?!! Перед этим…!!!
А дальше все произошло молниеносно. Граф Стевен-Штейнгель сделал резкое движение, будто бы собираясь плеснуть коньяк в лицо кавторангу. Николай, отреагировал инстинктивно — защищаясь, вскинул ладонь, случайно угодив ею по руке, державшей бокал. Изделие именитых чешских стеклодувов, издав печально-мелодичный звон, выскользнуло из пальцев штабс-ротмистра и с грустным хлопком разбилось о паркет, коньяк же, выплеснувшись теплой волной, каким-то чудом никого не задел.
— А, дьявол! Я вызываю Вас! — воскликнул штабс-ротмистр:
— К Вашим услугам, сударь. — только и осталось ответить Николаю.
— Полноте!
— Что Вы, господа! Что Вы! Успокойтесь! Мир!
— Не о чем разговаривать. Этот господин ударил меня — процедил сквозь зубы граф.
Первый раз Николай видел госпожу Абзанову вне образа олимпийской небожительницы. Валерия Михайловна, поднеся кончики пальцев обеих рук к губам, с ужасом смотрела на Александра Петровича, а тот, сверкая глазами, казался сейчас дьяволом во плоти.
— Господа — слово взял неизвестный Николаю седой полковник, которого он и видел-то пару раз, то ли муж одной из ее многочисленных подруг, то ли какой-то родственник:
— Я старше Вас обоих по званию. И я требую, чтобы Вы как можно быстрее покинули стены этого дома. Суд общества офицеров определит способ удовлетворения чести, а пока я призываю Вас воздерживаться от визитов сюда до окончания Вашей ссоры.
— Д-да, Вы правы, Максим Васильевич — Валерия Михайловна изо всех сил пыталась овладеть собой и у нее отлично получалось, потрясение выдавали лишь чуть дрогнувший голос, да тени тревоги во взоре прекрасных глаз.