— Ну что, Николай Филиппович, сливаем стрельбу?
Голос Анатолия Ивановича был совершенно спокоен, ни малейшего упрека не звучало в нем. Что ответить? Сейчас очень не помешало бы какое-нибудь озарение, или, как это называют японцы, "сатори". Хотя вообще говоря, "сатори" совсем не озарение, это, как сказала когда-то Хитоми, "время, когда становятся ясны все вещи мира". Николай не слишком-то понял, что имелось ввиду, лишь то, что подобное состояние могло прийти в медитации и принести неожиданные ответы на не желающие решаться вопросы. Все это было странно для европейского человека, но кавторанг, пожив в Японии, знал, что не следует отметать с порога обычаи "варварских азиатов". В них зачастую скрывалась мудрость, хотя бы и отличная от всего, к чему он привык. Но — не во всем, конечно. С легким стыдом он вспомнил, как пытался обрести "сатори", размышляя об артиллерии. И к чему это привело? Он честно пытался очистить разум от мыслей, почувствовать решение… Ничего. Вместо этого в голову приходила одна и та же, никак не связанная с его службой картина: пикник, куда позвала его Ольга вскоре после дуэли, чета Завалишиных, их дочка, очаровательная Ксения, так смешно ссорившаяся со своим братом и неудачно кидавшая камни в пруд…
СТОООП!!!
Николай резко выдохнул и зажмурился, вызывая в памяти картину недалекого прошлого:
"Ксения сделала полшага назад, расставив поудобнее крепенькие ножки, плавно отвела ручку с камнями за голову, не спуская глаз с ветки высунула кончик языка и вдруг, единым плавным движением, в котором не было ни капельки обычной детской неуклюжести метнула горстку камней в цель…
Увы — один из них не дотянув совсем немного, бухнулся в воду, второй же перелетел через ветку, так что оба взметнули небольшие фонтанчики воды, причем деревяшка оказалась аккурат между ними. Третий и вовсе ушел куда-то влево, шлепнувшись недалеко от берега."
Два одновременных падения… Одновременных!
— Я рискну, Анатолий Иванович. Но будет необычно — ответил Николай.
— Необычно… Что ж, давайте — усмехнулся Бестужев-Рюмин, а руки Маштакова уже летали, щелкая тумблерами. Короткий приказ — и мичман рванул телефонную трубку, обзванивая башни, повторяя каждому лейтенанту одну-единственную фразу:
— Слушай приказ! Стреляем по новым правилам, никакое распоряжение ошибкой не считать, исполнять незамедлительно!
Если в чем-то Николай и был уверен, так это в своих комендорах. Их он школил на совесть, гоняя в хвост и в гриву, доводя до автоматизма навык немедленного и четкого исполнения приказов старарта. И сейчас это давало ему шанс.
— Пять минут пятьдесят секунд! — захлопнул крышку часов контр-адмирал Кербер, и повернулся к вновь поднявшемуся на мостик командиру "Гангута"
— Что ж, хвалю Роговицына: уж не знаю, попал наш старшой артиллерист или нет, но небольшую фору своим друзьям-севастопольцам обеспечить смог… Они, кстати, готовятся воевать. Полюбуемся?
Вот поднялись в небо столбы от падения последнего залпа "Гангута" — и тотчас же грянул первый залп "Севастополя"
— А Маштаков зря время не теряет — улыбнулся Кербер.
— И это правильно. Как там сказал этот француз? "Стреляйте, стреляйте, и может быть последний выстрел сделает Вас…"
Рев второго залпа "Севастополя" крайне бесцеремонно прервал контр-адмирала. На несколько секунд на мостике воцарилась тишина.
— Стрельба без корректировки… Что он делает? — ни к кому не обращаясь вопросил Кербер.
— Прошло всего секунд десять, падения не было, какого черта…
Грянул третий залп попирающего все артиллерийские наставления линкора.
— Ну Маштаков, ну орел… Под арест усажу, чтобы соображал на будущее, чем главный калибр дредноута от пулемета "Максим" отличается! Где ж такое видано! Это ж надо, вслепую палить!
Первый и второй залпы "Севастополя" легли недолетом, но третий дал перелет. Еще секунд пятнадцать-двадцать на линкоре корректировали прицел и вот — четвертый залп, но почти сразу же за ним — пятый!
Людвиг Бернгардович молчал, сжав губы в тонкую бледную линию. То, что творил Маштаков было неописуемо и необъяснимо, но… не сошел же он с ума в конце концов? Какая-то логика в его поведении должна была присутствовать, но вот какая? Продолжать ругаться смысла не имело — подчиненные всегда должны быть уверены в том, что их командир все знает наперед. Глядя на вытянутые лица офицеров, поднявшихся на ходовой мостик, Кербер видел, что они озадачены не меньше, чем он, а значит стоило сделать невозмутимый вид. Если задумка Маштакова увенчается успехом — пусть думают, что адмирал все понял, пока остальные еще только мучились догадками.
Четвертый залп — снова недолет, но пятый лег совсем близко от крейсера. Что за колдовство?
Ходовой мостик полнил гул недоуменных голосов — продолжали молчать только контр-адмирал, да поднявшийся наверх старший артиллерист "Гангута". Последний, сжав бинокль до побеления костяшек, неотрывно смотрел сейчас на "Изумруд", и не слышал ничего вокруг, беззвучно шевеля губами.
— Выбросить впустую снаряды… Что они там о себе думают? Глупости какие-то… Зачем? — гомонили остальные
Но почти сразу за пятым грянул шестой и последний залп "Севастополя". И вдруг Роговицын заговорил:
— Первой серией — тремя залпами — они взяли "Изумруд" в вилку между вторым и третьим падением. Второй серией — два залпа — уточнили положение крейсера с точностью до кабельтова. Этот последний залп даст им попадание.
Внезапно наступившую тишину прерывали только гул турбин, да шелест волн под форштевнем. Вот вознеслись четыре столба от падения последнего залпа "Севастополя"… И ошеломленные офицеры во все глаза смотрели, как на фалах "Изумруда" поднимается красный, с белым прямоугольником в середине флаг. Есть накрытие!
— Три минуты две секунды — доложился мичман, чьей задачей было хронометрировать стрельбы.