— Не сомневаюсь в Вашем уме, сударь, и полагаю, что Вы понимаете, сколько раз на дню я слышу о глубоком восхищении и неземной красоте. Однако Вы смогли меня удивить — большинство мужчин на Вашем месте сказали бы о зависти всех мужчин в этом зале, почему же Вы говорите только о половине?
— Второй половине мужчин уже не до меня — они сейчас безуспешно уверяют свои вторые половины, что вовсе не засматривались на Вас. А поскольку это не так, то им вряд ли можно позавидовать.
— Хм…, пожалуй, немного прямолинейно. По-моему, Вы очень прямой человек — Вы же видели, что я нахожусь среди моих caballeros, но Вас это не остановило — Вы не искали возможности быть представленным мне наедине.
— Такой возможности я мог бы прождать всю жизнь. Бриллиант прекрасен и благородный металл может только подчеркнуть его великолепие, но подлинное совершенство драгоценный камень обретает лишь в обрамлении, сделанном умелым ювелиром. Также и красота королевы, при всем совершенстве достигнет идеала, лишь многократно отражаясь в исполненных восхищения глазах. И потому мужское окружение для Вас естественно, как тепло для солнечного света.
Валерия Михайловна чуть прищурилась, глядя на Николая, но теперь в ее взгляде скользнула тень интереса.
— Вы и в самом деле полагаете, что женская красота достигает идеала только в окружении мужчин? Но посудите тогда сами — здесь я и мои любезные друзья. Я нисколько не хочу Вас обидеть, но Вы сами сказали, что такая картина идеальна — зачем же Вы стремитесь туда, где прекрасно и без Вас?
Тут Маштаков позволил себе легкую улыбку
- Древние мудрецы говорили, что основа физического и духовного развития человека — в стремлении к совершенству. И если вышло так, что я увидел совершенство и стремление мое к нему необоримо, то как могу я игнорировать мудрость поколений?
Госпожа Абзанова тихо рассмеялась.
— Это уже тоньше! Но… необоримо, говорите? А не боитесь ли разочароваться?
Теперь уже Николай широко улыбнулся и процитировал:
"Мотылек сгорел?
Но важнее, что он решился,
Лететь на свет" (автор — А.Лобков)
— Прелестно! — госпожа Абзанова дважды хлопнула в ладоши.
— Вы японист?
— Не совсем так, но я почти год провел в Японии
— Неужели в плену?
— Совершенно верно.
— Что же, Вы меня заинтересовали. Сегодня, увы, мы не сможем продолжить беседу — к сожалению, мне нужно покинуть прием. Но…, пожалуй, я все же приглашу Вас. Обычно я собираю общество по вечерам… Приходите к семи, в субботу.
На этом Николай откланялся.
— Ну и? — спросил его Алексей Павлович
— Тебя отвергли, я надеюсь? Нет? А, черт, по твоей сияющей физиономии, я вижу, что знакомство состоялось.
— Жизнь прекрасна и удивительна, князь! Я напросился в гости.
Еникеев вздохнул.
— Ну что же, смотри, ты вроде бы уже совершеннолетний. Иди, конечно, раз собрался, но постарайся не делать глупостей…сверх необходимого. А сейчас давай что ли выпьем — чую я, что ты только что вляпался во что-то очень нескучное.
— Не бери в голову, Алексей! Выигрывать, так миллион, ухаживать — так за королевой…
С тех пор Николай успел дважды побывать в гостях у Валерии Михайловны. В первый же свой "заход" его поразила резкая смена отношения — если при знакомстве госпожа Абзанова держалась отстраненно и весьма высокомерно, то теперь перед Николаем была любезная и открытая дружескому общению хозяйка. У Валерии Михайловны собиралось немаленькое общество, которое не было чисто мужским — среди гостей были ее подружки со своими мужьями и кавалерами. С подачи госпожи Абзановой, уделявшей немало времени беседам с новым своим поклонником, Николай чувствовал себя в центре внимания. Неподдельный интерес Валерии Михайловны к его скромной персоне позволял бравому кавторангу рассчитывать, пускай и со временем, на большее. И сейчас, стоя на корме разъездного катера, Николай предвкушал грядущую встречу. Бытие казалась прекрасным, а будущее сулилось превосходными перспективами. И кто бы смог увидеть в нем что-то плохое или недоброе? Увы — у Высших сил своеобразное чувство юмора, так что эпоха Больших Неприятностей обычно приходит тогда, когда ее совсем не ожидаешь…
ГЛАВА 2
Гельсингфорс! Столица Великого Княжества Финляндского. Широко раскинул крылья державный орел, простирая власть российской короны над бесчисленными ее землями, градами и весями. Гельсингфорс не мог, конечно, тягаться с великокняжеским блеском Санкт-Петербурга и зажиточной роскошью Москвы, но все же сиял хоть и не самым крупным в размерах, но благородным и драгоценным бриллиантом.