И, конечно же, сабля, с белым темляком. Парадная — для дуэли она не годится, оружие, которым собирается сражаться кавторанг, он повезет с собой.
Николаю вспомнился разговор с князем.
— Я понимаю, Алексей, что раз уж граф у нас оскорбленный действием, условия дуэли назначит он. Но вот о чем я тебя очень прошу: присмотрись, прояви дипломатию и попробуй уговорить его на два условия. Первое — чтобы дуэль велась неподвижно. А второе — на собственном оружии.
Алексей Павлович изрядно удивился.
— Николай, я понимаю, что тебе есть резон просить графа о неподвижной дуэли, я бы и сам тебе это советовал. Если Вы будете вести бой, не сходя с места, так это, конечно же, отнимет у него некоторые преимущества, потому что двигается он заметно лучше тебя. Но зачем ты просишь о собственном оружии? Я понимаю, что тебе будет удобнее работать своим клинком, но подумай, какое преимущество ты даешь графу!
— И все же, Алексей, я настаиваю на своей просьбе.
Князь только пожал плечами.
— Ну что ж, друг мой, я попробую. Но… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Николай глубоко вздохнул и улыбнулся:
— Дорогой Алексей, я тоже очень на это надеюсь.
Николай сбежал по старой уже деревянной лестнице вниз, вызвав к жизни целую симфонию жалобного древесного поскрипывания, хотя, вообще говоря, и квартира, и дом были вполне приличны. Он вышел на улицу, на брусчатке прямо перед воротами во двор его уже ожидал экипаж. Николай договорился с возницей еще вечером и тот не подвел, приехал вовремя и, натянув фуражку на самые брови, ожидал сейчас офицера, позевывая в свою окладистую бороду.
Николай кивнул ему и устроился на сиденье, а его вестовой Кузяков, разместив шашку и взятую им сумку с кое-какой медициной да сменой одежды для Николая, занял место рядом с кавторангом. Убедившись в том, что пассажиры устроились с комфортом, возница задумчиво пожевал губами и несильно тряхнул вожжи — вороная лошаденка цокнула копытами по мостовой, увозя Николая к месту грядущей схватки.
Дуэль должна была состояться в укромном месте Лесного парка, неподалеку от Выборгского тракта, так что экипаж вскоре покинул городскую застройку. Почти тут же впереди зазеленели деревья, а там уже возница свернул на утоптанные парковые дорожки, и вокруг них зашумела свежая зеленая листва. Вчера погода была изумительной, солнце сияло в безоблачном зените, сегодня же сумрак уходящей ночи превратился в серое, промозглое утро. Низкие грязные облака затянули небо, солнца видно не было, а вода небольшого пруда, мимо которого проехала пролетка, выглядела совсем черной и мерзостно холодной. Это развеселило Николая: надо же, во всех романах дуэли происходят именно так — стылое небо, бессолнечное осеннее утро…
Еще только вороньего грая не хватает, успел подумать кавторанг. И тут же черная птица, сидевшая на ветке, под которой как раз проезжал экипаж, вдруг громко каркнула во все воронье горло. Уставилась на Николая умным и черным глазом. Кузяков истово перекрестился
— Оборони нас царица небесная, накаркала, скотина паскудная…
Возница бросил на Кузякова задумчивый взгляд через плечо, но не сказал ни слова. Он и сам чем-то напоминал Николаю ворона — крупный и черный, с большим крючковатым носом, он словно большая птица нахохлился на своем сидении.
Но Николай, в отличие от большинства моряков, не был суеверным, эту черту он унаследовал от отца, который часто говорил ему:
- Есть только одна плохая примета — если безлунной полночью пьяная черная кошка разобьет зеркало полным воды ведром, то это к неприятности. Все остальное — к деньгам и удаче!
Не прошло и трех минут, как экипаж выехал на поляну, где должен был состояться поединок. Кажется, все уже в сборе — потянув за серебряную цепочку, Николай извлек из кармана луковицу часов. Время было без четверти восемь, так что он не опоздал, а значит никаких претензий к нему не было и быть не могло.
Человеку свойственен страх. Тем более — перед первой в твоей жизни дуэлью. Тем более — если твой противник куда сильнее, чем ты. Страх — это естественная и нормальная реакция, но подавлять его нужно уметь, ибо бесстрашным зовут не того, кто ничего не боится, а того, кто понимает все, но тем не менее делает то, что должно.
Игла смертного ужаса уколола Николая прямо в сердце, когда он увидел фигуры секундантов на поляне, но затем эта игла истончилась и растаяла. Страх исчез, испарился, сменившись сосредоточенностью и готовностью к драке. Все чувства сейчас обострились, и, ступая на грешную землю, Николай ощущал как бурлит, заполняя его естество, предвкушение предстоящей схватки.
Кроме него с Кузяковым на поляне было еще пятеро. Конечно же здесь присутствовал друг и секундант Николая, князь Еникеев, с донельзя мрачной физиономией спешащий встретить вылезающего из экипажа кавторанга, а с князем — судовой доктор с "Баяна". Невысокого роста, маленький и кругленький, он был хирургом от Бога и Маштаков с удовольствием раскланялся с ним. Секундант графа, дородный и кряжистый офицер, изучал сейчас Николая, и во взгляде его не было и намека на какие-либо человеческие чувства. На противоположном краю поляны над тюками суетился какой-то человек — наверное, слуга штабс-ротмистра.
А вот и граф Стевен-Штейнгель собственной персоной. Этот был уже готов к бою — сбросив сюртук, он стоял в одной лишь белой рубашке с широкими рукавами, слегка выставив вперед правую ногу и уперев руки в боки. Но его живописная поза задиры и дуэлянта категорически не вязалась с бледным лицом, темными кругами под глазами, и каким-то неестественно вымученным, хотя и решительным блеском во взгляде.
"Ты смотри-ка!" — подумал про себя Николай: "А ведь графенок-то наш, похоже, провел сегодня бессонную ночь…К чему бы это, интересно знать?"
Коляска и экипаж, на котором приехали граф и секунданты, вместе с их кучерами стояли поодаль.
-Здрав будь, Николай — произнес подошедший к нему князь и, внимательно оглядев друга крякнул:
— Вижу, что выспался и готов. Молодец!
— Здравствуй, Алексей. Что тут у нас?
— Все готово. Трава сухая, нога скользить не будет, места мы разметили с Петром Васильевичем — Алексей Павлович кивнул на секунданта штабс-ротмистра.
— Противник твой, словно конь застоявшийся, только что копытом землю не роет. Уж не знаю, что его так разволновало, но он как будто малость не в себе.