Напарник, забыв об осторожности, аж подпрыгнул от возбуждения:
— Эх, Ледогорка, нам бы найти инъектор простенький! Стырили бы себе свойств поувесистее да накачались бы по уши! И потом пусть суются эти охранные морды; с такими навыками можно любого успокоить. Даже без оружия.
— Скорее они нас, безоружных, успокоят, — возразил я. — С голыми руками кидаться на пулемёт — гиблое дело. Хоть у тебя тысяча навыков, один краше другого…
— Смотря какие навыки, — не согласился Альгард. — Есть и такие, с которыми не то что пули, бомбы не страшны! Всю охрану можно перебить и выбраться отсюда.
— Куда?
— Что «куда»? — вылупился на меня собеседник.
— Куда выбираться будем? — уточнил я непонятливому товарищу.
— Куда ты, не знаю. Я лично хочу в свой клан вернуться. В старатели. Было бы неплохо вернуться туда с добычей. Полдесятка баллонов с эрфой мне лично хватит для безбедной жизни. Куда ты хочешь, я не знаю.
— А смысл? Ну, вернёшься ты к клану богатым и счастливым…
Альгард посмотрел на меня с ещё большим ужасом, чем на отрубленные конечности:
— Ничего ты вопросики ставишь! Ты бы ещё спросил, в чём смысл жизни!
И он несколько раз сердито пискнул горлом.
— Опять материшься? — нахмурился я. — Мат ведь блокирует Сценарий.
— Причём тут сценарий! — не понял меня напарник (я себя чуть второй раз не выдал). — Я проверить хотел: может, на этом уровне можно хоть пару слов от души сказать. Ан нет, видать, по всему «Омнеотрону» мат запрещён. Дураки админы: такой запрет кучу народу отпугнёт от игры. — Альгард по привычке вжал голову в плечи и огляделся в поисках сердитого Гора.
Мы замолчали и продолжили бесцельное наблюдение за сложной производственной цепочкой. Из цистерны с эрфой, словно щупальца, торчали прозрачные гибкие трубы, соединяя ёмкость с некоторыми агрегатами. Время от времени к рычагам и рукоятям устройства тянулась рука, дёргала или нажимала, и в агрегат начинала течь по трубам синяя светящаяся эрфа. Устройство тут же реагировало радостным гудением, подвижные его части ходили ходуном, широкий раструб внизу, подозрительно напоминающий ягодицы, издавал неприятный звук, и тут же в подставленные ящики горохом сыпались небольшие бруски размером с ладонь.
— Стойкость пошла… — комментировал рот станка.
— Эй, там, принимай скрытность! — командовал другой.
— Сколько нужно гибкости изготовить? Пять килоединиц? Эх, не успеваем!
— Закончил? Переключайся на выносливость. Хватит уже зоркость штамповать.
— Я прыгучестью занимаюсь.
Ближе к нам стояли станки более сложного вида. Они работали дольше, гудели сильнее, и в них поступало больше эрфы. Реплики, выдаваемые их ртами, звучали несколько по–другому:
— Я сделал норму по везению. Отправляй на склад.
— Закончил со счастьем?
— Любвеобильности нужно полторы килоединицы. Приступаю…
— Как насчёт живучести?
А практически под нами находились ещё более сложные агрегаты, ощетинившиеся несколькими десятками рук каждый. К станкам поступала не только эрфа, но и подбегали самоходные тележки с брусками–пропами. Именно подбегали: внизу каждой тележки можно было разглядеть синюшные ноги, которые развивали по цеху довольно приличную скорость. Маленькие тележки имели по четыре ноги (я их назвал про себя лошадками), средние — по шесть (тараканы), а большие — по восемь конечностей (пауки). И ещё к станкам тянулась, постепенно разветвляясь, толстая труба, соединяя свои ветки с цистерной, где тяжело плескался глут. Вязкая субстанция подавалась на эти станки насосом. Я понял, что на этом участке цеха создавали сложные пропы, о которых рассказывал Альгард ещё в Отстойнике.
— Живучесть со скрытностью можно склеивать? — басил под нами один рот.
— Конечно! — тенором отвечал ему другой.
— А как называется? — шепелявил третий.
— Чёрт его знает! Но для разведчиков или снайперов — самое то! — картавил четвёртый.