Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Глава 7
Глава 7. Крючок № 10
Иркутск, 14 апреля 1905-го года
На заливаемой потоками ливня платформе иркутского вокзала, компактной группой теснились изрядно продрогшие на ледяном ветру встречающие Государя вип-персоны и офицеры-адъютанты, отчаянно пытающие уберечь парадные шинели и шляпки краевого и городского начальства от весеннего буйства небес. Делалось это посредством огромных черных зонтов. Выходило, правда, не очень, поскольку сплошной зонтиковой крыши не получалось из-за разницы общества и зонтодержателей в росте. В более выигрышном положении были обладательницы шляпок. На усах же и бородах их кавалеров водяных капель от брызг, отраженных краями дамских зонтиков, было вдосталь.
Как только императорский поезд встал, предупрежденные заранее телеграммой лица были препровождены министром двора в вагон-столовую, где был накрыт завтрак. Все же остальные удостоились монаршьей улыбки и приветливого мания руки сквозь вагонное стекло. По поводу погодной аномалии «к народу» самодержец не выходил.
Поскольку время стоянки Поезда № 1 было ограничено одним-единственным часом, всех гостей немедленно пригласили к столу, с одной стороны которого расположилась принимающая сторона: в центре сам Николай, по правую руку от него барон Фредерикс и прочие высокие армейские чины, а по левую — моряки: Дубасов, Руднев, Ломен и Нилов. Самые почетные места, прямо напротив царя, были отведены для Генерал-губернатора Восточной Сибири графа Кутайсова с супругой.
Павел Ипполитович Кутайсов был натурой цельной и фигурой весьма колоритной. Как из-за орденского иконостаса, так и вообще, на физиономию. С буйною шевелюрой, густой, черной с проседью бородой и бравыми усами, обликом своим граф напоминал слегка постаревшего и погрузневшего Дениса Давыдова из известного художественного фильма советской эпохи. И, возможно, именно поэтому сразу вызвал у Петровича некую внутреннюю симпатию. Был он краснолиц, что глаголило скорее о трепетной дружбе с Бахусом, чем о реакции на ветер и холод, кареглаз, орлобров, остер на язык и боек, даже в столь примечательной компании. Что, собственно говоря, не удивительно для человека с такой родословной и биографией.
Правнук турченка, полоненного при взятии генерал-аншефом Паниным крепости Бендеры и ставшего знаменитым фаворитом Императора Павла I, внучатный племянник героя Бородинского поля, в молодости поучаствовавший в Крымской войне и почти пять лет проведший в яростных сшибках с горцами, граф был личностью неробкого десятка, да и за словом в карман не лез.
Слово это, как правило, свидетельствовало как о недюжинном уме и эрудиции своего хозяина, так и об органически неотделимом от них крепком армейском юморе. Но разве можно было ждать иного от человека с шашкой и револьвером прошедшего «кавказские университеты», а после с похвальным усердием исполнявшего обязанности военного агента в Лондоне, шефа жандармов в Русской Польше и Нижегородского губернатора?
Кроме Кутайсова и его благоверной Ольги Васильевны, урожденной Дашковой, в юности фрелины Императрицы Марии Александровны, к царскому застолью были также званы члены Особого комитета по делам Дальнего Востока статс-секретарь Александр Михайлович Безобразов и Владимир Михайлович Вонлярлярский, а также представители городского бомонда. В число последних входили иркутский губернатор Моллериус, вице-губернатор Мишин, полицмейстер Никольский, начальник губернского жандармского управления полковник Левицкий и городской голова Гаряев с женами.
Поскольку адмиралу Рудневу, повинуясь монаршьей воле, приходилось уже третий раз за месяц проезжать Иркутск, совсем незнакомыми для него эти господа и дамы уже не были. Чего нельзя было сказать о двух колоритных личностях, мужчинах средних лет, которых Петрович видел впервые.
По поводу одного из них память подсказку дала сразу. Но вот относительно второго, оказавшегося на дальнем от Руднева краю стола, статного, круглолицего и розовощекого, рассматривавшего царя и свитских с каким-то по-детски наивным и добрым взглядом светло-голубых глаз, ничего вразумительного на своем «харде» он не обнаружил.
Однако тот момент, что присутствие этого господина явно не было приятным для генерал-губернатора, а, в особенности, для полицмейстера и жандарма, от Петровича не укрылся.
«С первым незнакомцем, даю девяносто девять против одного, все понятно: Дмитрий Иванович Менделеев. Но кто же его спутник, несомненно приглашенный сюда самим Николаем? И почему от него корежит наших мундирных хозяев? Особенно косой взгляд полицмейстера красноречив… Ну, очень интересно. Тем более, человек-то неординарный, раз уж прибыл вместе с самим «Главным ученым» Империи…»
Между тем, после взаимных приветствий, поклонов-реверансов и провозглашенной Кутайсовым ритуальной здравицы Государю Императору, давшей гостям желанный шанс согреться, означенный Император без промедления взял ведение застолья в свои руки. Прежде всего, Николай с обворожительной улыбкой поблагодарил присутствующих дам за всемерную поддержку мужям, в трудную для державы годину всецело отдающим себя многотрудной государевой службе. А также за их благотворительные дела в Иркутске и крае, пообещав свое финансовое участие в некоторых таких начинаниях, в первую очередь касающихся дела широкодоступного образования и просвещения.
Затем, извинившись за вынужденно короткое общение, вызванное имевшим место в Маньчжурии происшествием, царь особо остановился на важности соблюдения порядка и законности во время предстоящей демобилизационной кампании в армии и на флоте. Генерал-губернатору им была обещана действенная помощь армейского командования, которому поручено разместить в крупных городах по дистанции Великого Сибирского пути гвардейские гарнизоны.
Выслушав прочувствованные слова благодарности местного начальства, Николай поднял новую тему, обратившись к Кутайсову и Безобразову персонально. Им было объявлено, что адмирал Руднев с несколькими офицерами должен остаться в Иркутске, дабы встретить и сопроводить до Санкт-Петербурга статс-секретаря германского Морведа и его спутников, которые прибудут в столицу Восточной Сибири через два дня проездом из Циндао.
Но остающееся до этого время Всеволоду Федоровичу и его подчиненным предстоит провести не праздно: им надлежит пообщаться с самыми успешными представителями краевых и городских деловых кругов: с купцами, заводчиками, золотопромышленниками, с владельцами и организаторами пароходных перевозок по сибирским рекам и Байкалу.
Интерес к ним у моряков сугубо деловой. Поскольку адмирал Дубасов рассматривает Иркутск как индустриальный тыл Тихоокеанского Флота и предполагает размещать здесь некоторые заказы Морского министерства. Причем не только по линии снабжения, но и по фабричному изготовлению узлов и машин, вплоть до маломерных судов.
В связи с этим важным обстоятельством, самодержец попросил Генерал-губернатора и чиновников ОКДВ считать на это время Всеволода Федоровича и его сослуживцев не просто своими дорогими гостями, но и оказывать им всяческое содействие в выполнении возложенного на них Морским министром поручения.
— Ваше величество! Это огромная честь и радость для нас! Не извольте сомневаться: наши славные моряки исполнят наказ многоуважаемого Федора Васильевича в самом наилучшем виде! Но и на наше хлебосольное сибирское гостеприимство граф Руднев и его офицеры в обиде не останутся, — Кутайсов азартно воззрился на Петровича, после чего браво встопорщив роскошные усы и вскинув правую бровь, заговорщески подмигнул Безобразову, — Не дадите соврать, а, любезный Александр Михайлович?
«Как-то уж очень по-Ноздревски радостно он на меня зыркнул. Не было бы нам зело худо при тех конкретных формах гостеприимства, на которые явно намекает душка Павел Ипполитович, и через все круги которого двоим господам экс-кавалергардам без сомнения пришлось в свое время пройти?
Вон как глазенки-то зажглись у него! Боец с Ивашкою Хмельницким бывалый, по всему судя. Причем не в гвардейско-кавалерийском «шампанском» стиле. А в самом что ни на есть ассамблейном, от Петра Алексеевича, что навсегда запомнился нижегородцам по «ярморочным чудачествам» Кутайсова в бытность графа тамошним губернатором.
Ох, бедная ты бедная, разнесчастная моя печень…»
Облаченный в безупречный светло-коричневый фрак с накрахмаленной манишкой и Владимирским крестиком в петлице, Безобразов, в чей адрес прозвучал вопрос Кутайсова, с бакалом шампанского в руке и таинственной улыбкой Джаконды, блуждающей на губах, энергично поднялся со своего места.
Одарив бархатным взглядом окружающих и с полупоклоном испросив у Государя дозволения, статс-секретарь громко и пафосно провозгласил многословную здравицу. Краткий пересказ ее сводился к следующему: «Так, поднимем же бокалы за наших героев! За наших красавцев-моряков, чья стойкость и мужество отныне легендарны для всех не только на море, но и на суше. Не только в российских столицах, да во всяких европейских и американских заграницах, но и в нашей азиатской медвежьей глухомани!..»
Чем дольше, внутренне распаляясь, Александр Михайлович говорил, а говорил он звонким и прекрасно поставленным голосом, эмоционально, с яркой жестикуляцией, чуть покачиваясь на носках в такт своей речи, тем вернее Петрович приближался к ответу на навязчивый вопрос: «Кого же, черт возьми, этот велеречивый франт, наглый авантюрист и, несоменно, проходимец самой высшей пробы, так мне напоминает? Кого же… кого?..»
И вдруг, как молния, озарила мысль: «Блин!!! Дык, вылитый же Олег Даль. «Земля Санникова», Крестовский! Ну, да!..
«— Евгений Крестовский не нуждается в отдыхе, если Крестовский запел, то запел на две недели, в крайнем случае — на три!.. А когда Крестовский, господа, попал в плен к туркам, для них наступили черные дни. Он им закатил концерт на константинопольской мечети и спел иноверцам: «Боже царя храни»! Тысячи неверных добровольно приняли православие, и Осман Паша относил меня на руках, чтобы сдать под расписку на русскую эскадру. Мусульманские женщины, рыдая в экстазе, срывали с себя чадру и махали мне вслед. Но когда я вступил на палубу родного броненосца, я впервые не смог петь, я обнял мачту, как любимую женщину…»
Ну, и все такое прочее. Вот такие типажи здесь подобрались…