Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Когда огни хвостового вагона ее курьерского скрылись за поворотом, Петрович не спеша завершил «дела с берегом» и к ночи, погрузив пару своих чемоданов в ландо, отбыл к ожидавшему его у адмиральской пристани катеру с «Варяга». На сердце тихонько, как мышонок в углу их опустевшей спальни, скреблась грусть.
«Дай-то Бог тебе счастья…»
***
Обдумывая имеющие место быть проблемы и проблемки, Петрович не заметил, как провалился в сон, из которого его вывел негромкий, но решительный стук в дверь.
— Ваше Высокопревосходительство, разрешите побеспокоить?
— Да, входи, входи уже, Николай Готлибович. И говорил ведь тебе: без «дительств»…
— Извините, Всеволод Федорович, но в коридоре меня могли услышать.
— Согласен, прости ворчуна, это я спросонок туплю. Ну-с, с чем пожаловал?
— Как Вы велели предупредить, докладываю: до Иркутска нам остается часа два ходу. И еще, наш спаситель, казачий сотник, вчера вечером пришел в себя.
— Слава Богу! Но почему сразу не доложили, как я просил? И почему сотник?
— Вы уже ко сну отошли, и мы с Гревеницем, подумали, что…
— Подумали они. Ясно… Государь знает?
— Естественно. Он вечером к нему заходил, и наш лихой подхорунжий стал сотником.
— А Руднев проспал, значит? Ну, молодцы. Орелики инициативные! Ругаться на вас, — никакого здоровья не хватит. А ведь заставляете…
— Всеволод Федорович, простите Христа ради. Но никуда он от Вас не сбежит…
— Николай Готлибович, милый мой, ну сколько раз мне Вам и всей банде повторять: приказания должны выполняться, даже если они облечены старшим по званию в форму просьбы. Вы ведь всех моих резонов не знаете, не так ли?
Ладно, утренний фитиль короткий, добрая весть — это хорошо.
А теперь — пакуйте-ка быстренько чемоданы. Все четверо. Вы, Гревениц, Костенко и Хлодовский остаетесь вместе со мной в Иркутске, ожидать германцев. Таково решение Государя. Тирпиц прибудет не один, а с весьма интересной компанией, так что мне может понадобиться ваша поддержка на флангах. Вопросов нет? Все понятно, надеюсь?
— Так точно, понятно, Всеволод Федорович!
— Пока все. Через час двадцать всем быть у меня. Будут вам кое-какие инструкции.
— Слушаюсь! Разрешите идти?
— Ступай уже. Мне тоже собраться надо. Вестового пока не зови, сперва я сам со всем разберусь. Или опять носки с очками искать по багажу час буду.
Да! Не забудьте, что послезавтра — срок сдачи ваших «записок», — Руднев хитровато прищурился, смерив каперанга Рейна оценивающим взглядом, — По моим прикидкам наши подопечные немцы в Иркутск прикатить еще не успеют, и время у нас должно быть. Посмотрим, что вы там мне понапридумывали, господа младореформаторы.
***
Петрович понимал, что среди молодых, талантливых офицеров подспудно назревает недовольство архаичной системой управления флотом и бессистемным, непродуманным наполнением его корабельным составом в сочетании с «экономией по Верховскому». Их тяготили «прелести» вооруженного резерва и многомесячное зимнее прозябание команд в береговых казармах Экипажей, отучающее матросов от плаваний.
Но острее всего золотопогонную молодежь волновали проблемы комплектования, обучения и продвижения по службе личного состава. И прежде всего офицерского, чей профессиональный и служебный рост был втиснут в «прокрустово ложе» пресловутого морского ценза.
О глубокой порочности этого печально известного детища адмирала Шестакова, он знал еще по книгам из «прежней» жизни. Пагубными для флота в этой системе были и постоянные перетасовки командного состава, и то, что отбывшие цензовые «морские месяцы» офицеры практически гарантировано получали очередное звание и повышение по службе. «Выплавать ценз», пусть стоя на якорях под манящим соблазнами берегом, а не служить с полной самоотдачей, рвением и азартом, преодолевая шторма и туманы по макаровскому принципу «в море — дома», стало уделом значительной части выпускников Морского корпуса. Выше головы не прыгнешь. Всяк сверчок знай свой шесток…
Буднично, постепенно, отравленные формализмом карьерной гарантированности, привыкшие к «каюткампанейской чехарде» офицеры годами добросовестно убивавали в себе переставшие быть «двигателем служебного роста» инициативу и творчество. И… исправно, в ожидаемый срок, получали под командование корабли, отряды и эскадры.
Конечно, даже в таких условиях наш флот взращивал звезды первой величины. Но и адмиралы-подвижники — Лихачев, Макаров, Дубасов, Чухнин — не имели реальных шансов на реформирование системы, в которой все устраивало ее августейшего Шефа генерал-адмирала и сплотившийся вокруг него бомонд военно-морской бюрократии.
Горьким апофеозом «эпохи ценза», а точнее военно-морского застоя и уравниловки, стал приказ генерал-адъютанта Рожественского перед Цусимским сражением: «Следовать за головным. В случае выхода оного из строя, эскадру ведет следующий мателот…»