Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Между тем Григорович, секунд пять помолчав, видимо собираясь с мыслями, слегка откинулся на спинку стула и, глядя куда-то поверх голов сидящих напротив него Руднева и Нилова, неожиданно выдал:
— Но, прошу меня извинить, господа, мнение мое по данному вопросу однозначно: я полностью поддерживаю логику Всеволода Федоровича. И под каждым словом в этой его записке, подписаться готов.
«Гоголь. «Ревизор». Немая сцена!.. Константиныч, прости засранца. Ты — красава! Долби этих замшелых ретроградов!!! Я не я буду, но если все выгорит, как задумал — быть тебе в дубасовском кресле!» — Петрович понимал, что физиономия у него расплылась в довольной ухмылке и при этом еще и светилась, как стоваттная лампа, но ничего не мог с собой поделать. Или не хотел.
— Причем, Ваше величество, Ваше высочество, господа, — продолжил Григорович, — Особо прошу учесть, что за исключением двух взятых у неприятеля крейсеров, почти все остальные суда, о которых здесь идет речь, в сражении у Шантунгского мыса были под моим командованием. Мне же довелось их к этому бою в составе эскадры и готовить. Поэтому, я надеюсь, Вы со мной согласитесь, Государь, что кому, как не мне, иметь на их счет объективное суждение?
— Конечно, Иван Константинович. Мы все понимаем. Слушаем Вас.
— Извольте. Преимущество японцев в скорости их линейных судов над моими в три и более узла, в тактическом плане оказало решающее значение в том смысле, что я с моей эскадрой был выключен из боя практически на все время главных событий сражения. А то, что в его конце нам выпала честь завершить окружение противника, так это счастливая случайность, ставшая возможной исключительно Небесному покровительству.
Фактически, Всеволод Федорович уходил со своими изрядно побитыми большими крейсерами от броненосцев Того не мне навстречу, а тому по румбу, на который успел лечь к моменту, как они на него бросились.
Недобор скорости на кораблях типа «Полтавы» и на «Сисое Великом» прямо определен их устаревшей конструкцией. Его ни новыми котлами, ни новыми машинами, серьезно не уменьшить. В этом плане они ближе к «Петру Великому», чем к «Ретвизану», например. Тут дело больше в обводах подводной части. Вот для «Трех святителей» или «Потемкина» — стоит об новых котлах подумать. Машины вполне могут и больше десяти с половиной тысяч сил выдать. Для них 16 узлов — явно маловато.
Что же по части бронирования, то «голые» нос и корма моих судов себя показали во всей красе. «Севастополь» мы потеряли. А будь дело не у берега, и «Сисой» бы затонул. Получается, чтобы хоть как-то приблизить эти корабли к уровню «Бородина», который, как мы знаем, уже заведомо нового «Дредноута» слабее в два с лишним раза минимум по коэффициентам, одной котломашинной установкой не обойтись. Их еще перебронировать надобно. Как хотите, господа, но, по-моему, проще и экономнее новые корабли для линии строить. Не менее чем с 8-ю крупными орудиями в залпе.
Теперь про тип «Пересвет». У этих броненосцев-крейсеров есть одно, крайне яркое преимущество и достоинство на фоне остальных наших, да и не только наших, линейных судов. Это — красота. Знаю, что у Его Высочества генерал-адмирала они на высоком счету, проект их с его подачи и создан. Но ошибаться ведь и великие люди могут.
Броненосцы-крейсеры наши и для боя, и для похода, — корабли устаревшие еще в прошлом веке. Это никудышные броненосцы и никудышные большие крейсера. В линию их ставить с таким вооружением и бронированием, — себе дороже. Не будь рядом Вэй-Хая, два бы потонули. Вместе с «Сисоем». На моих глазах «Победа» от броненосцев Того пару 12-дюймовых залпов схватила — и отвоевалась. А уж в дальнее рейдерство отправить этих «углепожирателей», полное безрассудство. Каждому по два-три угольщика с собой надо водить будет. Да и в шторм их «валяет» — смотреть страшно, сердце кровью обливается…
— Вредно тебе, Иван Константинович, в койке-то долго валяться, — попытался шуткой перебить поток сознания Григоровича Дубасов, но не тут-то было.
— Я ведь не один валялся. У меня компания хорошая, мы с Небогатовым на соседних койках свой крест несли. Вылеживали, вернее. Так что обдумать все время было. Николай Иванович, дай Бог здоровья, на случай такого вот объмена мнениями, просил передать, относительно записки Руднева, что как и я, все его предложения поддерживает.
— Ну, младший флагман же, как иначе… — подал голос Ломен.
— Да. И в Шантунг повел он именно «Пересветов». И на своих ребрах, что никак не срастаются до сих пор, это удовольствие прочувствовал отменно-с.
Если позволите, господа, закончу: раз есть шанс за эти корабли выручить серьезные деньги, даже если латиноамериканцам ради этого придется и оба их корабля продать, «Хиггинса» с «Эсмеральдой», и взяток на пол броненосца примерно выдать, — ради Бога! А средства от этой сделки в первую очередь на развитие верфей и заводов направить. С тем, что у нас есть, новых линкоров под стать английским, нам не построить.
После эмоциональной концовки выступления Григоровича, все взоры собравшихся обратились к Государю. Если спорящие стороны остаются «при своих», то кому, как не Императору, выступить высшим арбитром в таком случае? Дело-то не шуточное.
Года полтора-два назад быстрого решения от него можно было не ждать. Николай предпочитал поволынить серьезные вопросы, не спеша обсудить их с заинтересованными лицами по одному, и порой, окончательное решение зависело от того факта, с кем именно он поговорит последним. Но, с некоторых пор, он перестал тянуть с принятием решений. Кто-то связывал это с появлением при дворе доктора Банщикова, кто-то списывал все на переживания военного времени или рождение долгожданного наследника…
— Ну, что же. Пожалуй, переходим к десерту. Сегодня нам пообещали великолепный штрудель с крымским синапом… Ваше предложение принимается, Всеволод Федорович. Попробуем продать их Чили и Аргентине. Прошу понять меня правильно, господа: в столь серьезном вопросе мы обязаны доверять опыту адмиралов действующего флота. Тем, чьи фуражки пахнут порохом этой войны.
[1] Князь Владимир Петрович Мещерский родился 14-го января 1839-го года. Он был весьма родовит, находясь в родстве с блестящими аристократическими фамилиями России: Карамзиными, Вяземскими, Голицыными, Чернышевыми, Клейнмихелями. Знаменитый «историограф России» Н.М. Карамзин — его родной дед. По-видимому, от него Владимир Петрович и унаследовал интерес к изучению истории, познанию «многообразных общественных явлений и движений», а также тягу к анализу информации и вынесению собственных суждений по важнейшим общественно-политическим вопросам, блестящий талант публициста и «легкое, звонкое» перо. В семье Мещерских царил «культ Карамзина», «карамзинской любви к царю». Сам Владимир Петрович не уставал подчёркивать, что являясь внуком Карамзина, он «пребывает в полной уверенности, что харизма великого деда обрела пристанище именно в нём».
История «необычайного влияния князя М. на Высочайшие помыслы» началась с его юношеской дружбы с Цесаревичем Николаем Александровичем, безвременно почившим старшим братом будущего Императора Александра III. После его внезапной кончины, 26-летний князь Мещерский поспешил завязать тесные дружеские отношения с новым наследником престола.
Это ему удалось тем легче, что едва перешагнувший порог взрослой жизни, Александр Александрович первые недели после крутого поворота в своей судьбе пребывал в известной растерянности: он, вполне самокритично оценивая собственные способности и образование, чувствовал неготовность к легшим отныне на его плечи обязанностям и испытывал гнетущий страх перед будущим. «Ах, Владимир Петрович, — жаловался он своему старшему товарищу, — Я одно только знаю, что я ничего не знаю, и ничего не понимаю… Прожил я себе до 20-и лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плечи такая ноша… Придётся командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на всё это время?»
Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах. Весь 1865–1866 учебный год к занятиям с профессорами: Ф.Г. Тёрнером (политэкономия), К.П. Победоносцевым (государственное право), С.М. Соловьёвым (русская история), Цесаревич готовился под руководством князя и знакомился с их лекциями по его (!) конспектам. Так чиновник по особым поручениям МВД стал де-факто репетитором при будущем Самодержце Российской империи. Годом позже, предприимчивый князь, как сам он пишет в своих воспоминаниях, «…предложил Цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с такими людьми, которые были ему симпатичны, и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял предложение и аккуратно удостаивал эти скромные собрания своим присутствием… Собеседниками бывали: К.П. Победоносцев, князь С.Н. Урусов, князь Д.А. Оболенский, князь В.А. Черкасский, граф А.К. Толстой, Н.А. Качалов, Г.П. Галаган, М.Н. Катков и И.С. Аксаков, когда они бывали в Петербурге…»Продолжаясь в течение нескольких сезонов, эти собрания особенно часты, многолюдны и оживлённы были в 1869–1870 годах. Тематика бесед была разнообразна: обсуждались идеологические и политические вопросы, положение в тех или иных регионах страны, тенденции мировой политики или новинки литературы, обратившие на себя внимание общества.
Из этого уже можно сделать вывод: обладай Мещерский жаждой явной, демонстративной власти «а-ля Витте или Плеве», дорога к креслу за троном, месту фаворита или первого министра, была бы для него открыта. Но князя вполне устраивала роль «друга и советчика», роль человека, который мог наслаждаться властью тайно, не неся при этом какой-либо реальной ответственности. И, если вспомнить о некоем его аналоге, в лице принца Филиппа фон Эйленбурга при персоне кайзера Вильгельма II, создается впечатление, что такой стиль «любви с властью» и «игр во власть» не редко присущ натурам гомосексуального толка.
При этом Владимир Петрович, будучи убежденным монархистом, приложил действительно немало сил для поиска путей решения в России крестьянского вопроса, реформы земского самоуправления и даже видел резоны во введении в стране законосовещательного представительства. Однако, его явное влияние на Императора, прежде всего в вопросах кадровых назначений и персональных государевых милостей, не могло остаться «общественно безнаказанным». Репутация князя, одиозная среди либералов и левых, была не лучшей и в кругах консерваторов. Это было связано не только с деятельностью Мещерского как «серого кардинала» при царе, но и со скандальными историями, которые возникали в связи с его активным гомосексуализмом и протежированием как нынешним, так и прошлым любовникам.
Вот характеристика, данная ему современным историком Н.А. Троицким: «Одиозной была репутация трубадура реакции 80-90-х годов — князя Мещерского. Сей господин, славивший национальную потребность в розгах («как нужна соль русскому человеку, так ему нужны розги»), «презренный представитель заднего крыльца», «негодяй, наглец, человек без совести», к тому же еще «трижды обличенный в мужеложстве», был личным другом Александра III. Его журнал «Гражданин» субсидировался царем и считался, поэтому, в осведомленных кругах «царским органом», «настольной книгой царей». И.С. Тургенев писал о нем: «Это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих»…
Однако, представляется, что «гражданский консерватизм» и государственную дальновидность князя Мещерского (он ясно видел как пагубность для России войны с Японией в 1904-ом, к которой страна была не готова, так и самоубийственное безумие военного противостояния с Германией в 1908-ом, 1912-ом и 1914-ом годах), нам стоит занести в актив этого неординарного деятеля. Человека, который «не десять, не двадцать, не тридцать лет, а целые полвека имел «своеобразную смелость» стоять одиноко, имея против себя всю Россию», — именно так будет гласить один из некрологов по нему в либеральной прессе.
Увы, келейное кумовство, протежирование и покровительство сомнительным фигурам на высшем государственном уровне, не оставляют шансов для его итоговой положительной оценки в истории страны.
Глава 4
Глава 4. От Ангары до Амурского залива.