Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
При его появлении в тамбуре, двое вытянувшихся по стойке «смирно» казаков Конвоя, всем своим крестоносно-парадным видом неопровержимо засвидетельствовали: Государь-Император здесь. За дверью слышались оживленные голоса и дружный смех. И хотя Петрович совсем недавно провел в обществе царя пару часов, и расстались они более чем довольные друг другом, на душе котята скреблись.
Может быть, это он остался доволен, а что там, на душе у самодержца? Не зря же Василий предупреждал, что у царя его внешняя бесконфликтность — штука обманчивая. Передавишь, попадешь не под то настроение, станешь «не комфортен», и — ага!.. Следом за Витте, Дурново и всеми прочими, как это в реале бывало. Но даже если сам хозяин пока всем удовлетворен, это только полдела. Ведь сейчас предстоит близкое знакомство с людьми, входящими в ближний круг Николая, с теми, с кем ему теперь предстоит работать и общаться. Причем не факт, что условия этой работы будут напоминать его вольницу на крейсере или во Владивостоке, а общение приведет к взаимопониманию.
Конечно, в Порт-Артуре он с Макаровым и Моласом сработался и как подчиненный. Обстановка обязывала. Оба они оказались людьми серьезными и ответственными, для них дело было выше личных амбиций или обид. А как-то оно будет сейчас? Со здешней адмиральской братией. С его-то безтормозным характером и их свитской гордыней?
«Как будто у Дубасова, формально моего непосредственного начальника, своего гонора меньше. Ага! Как же. А с Бирилевым, — тут все еще веселее. Этот деятель прямо мне не подчиняется, но завязано на него будет, как на человека, командующего всем нашим казенным кораблестроением, очень много всего.
И при этом глубина его познаний в этом самом кораблестроении давно на флоте служит источником анекдотов. Чего стоит попытка раскачать по его приказу ставший на песчаную банку броненосец посредством перебежек пары сотен матросов с одного борта на другой. У аналогичной толпы тараканов, попытавшихся так раскачать таз с водой, успехов могло бы быть больше. Или резолюция на рапорте с просьбой прислать десяток французских свечей зажигания для требующего ремонта двигателя внутреннего сгорания, гласящая: «довольно будет 20-и фунтов казенных, стеариновых». И вершина «умственно-волевой конфигурации», между прочим, в должности Морского министра, — подпись не глядя в текст под Бьеркским договором! Хорошо хоть, что молодому Костенко он протежирует еще со времен подготовки к уходу на Дальний Восток отряда Беклемишева, а с Бубновым в дальнем родстве, вроде. Может, не будет много палок в колеса ставить»…
Отдельную проблему для Петровича представляли два «кота в мешке»: командир гвардейского экипажа контр-адмирал Нилов и флаг-капитан Императора вице-адмирал Ломен. Нынче они не просто свитские адмиралы, а адмиралы придворные. Короче говоря, друзья Николая. Они, вместе с Великим князем Александром Михайловичем и графом Гейденом, ожидающим их сейчас во Владивостоке, де факто составляли неформальный Морской Кабинет Государя. Придать им такой статус официально Николай не решился, так как опасался поскандалить с дядей Алексеем, за которого тотчас вступилась бы матушка и большинство прочей многочисленной родни…
И получается, что этот, по сути, абсолютно безответственный кружок по интересам, будучи некой «молодой морской фрондой» генерал-адмиралу и его блюдолизам, вроде Верховского, Скрыдлова, Авелана и Абазы, за Цусиму в нашем мире ответственен не меньше, чем «болярин Зиновий». Не брутальный охотник на бизонов и бонвиван Алексей Александрович, прямо высказавшийся против отправки эскадры Рожественского на погибель, а именно эти люди были там «властителями морских дум» самодержца. И здесь тоже, конечно. Но только до появления в Питере некоего молодого доктора с «Варяга»…
Похожие и по своей роли, и по взаимоотношениям с Николаем, Нилов и Ломен были совершенно разными персонажами, как по своим воззрениям, так и по истории своего появления в ближнем круге царя. Ломен вошел в него еще со времен известного Большого путешествия наследника на Дальний Восток. Он командовал крейсером «Память Азова», на котором Николай и находился. Серьезный, тактичный, с окладистой бородой бывалого морского волка, отличающийся трезвыми суждениями о внешней политике и новомодных флотских делах, он сразу понравился цесаревичу.
Поймав ветер Фортуны, наполнивший его паруса, каперанг Ломен не преминул воспользоваться счастливо представившейся возможностью пробиться на самый верх благодаря дружбе с сыном Александра III, и с легкостью променял палубу крейсера в дальнем море на столичные паркеты и мостики царских яхт в Маркизовой луже.
В 1892-ом году он, сразу по возвращении «Памяти Азова» в Кронштадт, назначается членом комиссии при библиотеке морского министерства по военно-морскому делу, где подбирает для заинтересовавшегося флотом наследника разнообразную литературу и карты для его личного пользования. Через пару месяцев он уже заведует военно-морским ученым отделом главного морского штаба. А меньше чем через год Николай Николаевич — флигель-адъютант молодого Императора и его флаг-капитан! Тут и орлы на погоны не заставили себя ждать. Сначала один, а затем и второй…
Столь головокружительной карьеры при дворе никто из наших моряков не делал. До вышеупомянутого Нилова. Константин Дмитриевич, правда, и внешне, и внутренне, был полным антиподом тщащегося своей ученостью «академика» Ломена. Хотя «ученость» эта была у него своеобразной. Ни в кухню большой политики, ни в суть происходящих на флоте эпохальных технических перемен, глубоко проникнуть ему не было дано. Вот лишь один характерный образчик рассуждений человека, серьезно влиявшего на «морской» кругозор молодого Императора:
«Прежде всего, мы должны на Балтийском море иметь минный флот не меньший, чем германский и шведский, взятые вместе, так как в случае войны на Балтийском море, кроме немцев, непременным противником нашим, при всяких политических комбинациях, будут здесь также и шведы.
Если наряду со всеми работами по воссозданию у нас оборонительного флота финансовые средства позволят нам обратиться к постройке больших кораблей, то, пожалуй, можно согласиться на это, но при непременном условии, чтобы суда эти предназначались бы для службы на Тихом океане, где необходимо в особенности воссоздание нашего флота.
Переходя к вопросу о своевременности для нас строительства больших кораблей, я прежде всего считаю необходимым оговорить, что нынешнее время вовсе не представляется каким-то исключительно благоприятным моментом для воссоздания нашей морской силы. Мнение, что «замену поршневых машин турбинными двигателями можно считать столь же коренным переворотом в военно-морском деле, как замену паруса гребным винтом», я считаю страшно преувеличенным. Переход от паруса к паровому двигателю можно сравнить с изобретением пороха, направившим все военное дело по совершенно новому пути; введение же турбин есть не более как известное усовершенствование, каковым явился, например, переход от гладкого к нарезному оружию. Введением нового двигателя наука судостроения вовсе не может считаться «поколебленной в самых существенных своих началах».
Необходимость строительства больших судов в целях поддержания наших судостроительных заводов представляется мне сомнительною: казалось бы, работы для них будет достаточно и на наших достраивающихся судах. Кроме того, значительная часть рабочих может перейти на постройку малых судов, машин и пр., так что, обратившись к постройке судов исключительно оборонительного флота, мы вовсе не обрекаем этим на гибель наших заводов».
Это выдержка из официального документа на Высочайшее имя от октября нашего 1906-го года. Грамотно, логично, доходчиво. Умно, наконец. Но, Господи Боже, какая же политическая и техническая близорукость! Если не сказать — убожество…
Нилов был моложе Ломена на 14 лет, но, как и он, успел крепко повоевать турка на Дунае в Болгарскую кампанию 77-го года. В отличие от последнего, науками и глубокими суждениями не утруждаясь, личной храбростью и лихостью он честно заслужил боевого Георгия. Компанейский и разбитной, он не горел тягой к глубоким познаниям в морском деле, зато порученую Богом и начальством лямку тянул добросовестно, представляя собой во многом типичный образчик русского палубного офицера того времени.
Идеальным досугом для него в бурные молодые годы была бутылка и картишки в кают-компании или приличествующем береговом заведении. С дурачествами, кутежом и хулиганством, доходившими порой до полного морального раскрепощения. Причем иногда, — в духе прусской гвардейской казармы или британского флотского гондека.
На склонности к гульбе и «трюмному бисексуализму» его, еще юного мичмана, и приметил некто князь Мещерский[1], который всегда трепетно и по-доброму относился к своим любовникам, даже бывшим, употребляя к их устройству и продвижению по жизни все свое немалое придворное влияние. Душевный такой человек он был, очередной «голубой» князь, появляющийся перед читателем по ходу нашего повествования. Личные встречи с этим неординарным деятелем у наших главных героев еще впереди…
Итак, внешне малопривлекательный и попивающий капитан 2-го ранга Нилов, после неприметной службы на нескольких миноносцах и канонерках, в 1890-м году, для многих на флоте и в высших сферах совершенно неожиданно, назначается флаг-капитаном самого генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича. После чего на целых 12 лет становится бессменным командиром его яхт, от «Стрелы» до «Светланы».
Когда же входящий в силу молодой царь и его «тайный придворный Морской Кабинет» стали потихоньку отбирать у Алексея Александровича «монополию на флот», шустрый каперанг, с подачи того же вездесущего Мещерского, в одночасье переметнулся от генерал-адмирала в стан его противников. Воспользовавшись удовольствием Государя от показухи с пальбой и дымом, учиненной в его честь Ниловым в качестве командира практического отряда береговой обороны Балтфлота в 1903-м.
Что и говорить, дружить Николай умел. Через пару месяцев Нилов уже командир Гвардейского экипажа, а с ранней весны 1904-го года он — флигель-адъютант Государя-Императора, незаменимый главный рассказчик крепких застольных анекдотов, партнер по картам, лаун-теннису и бутылке крепленого красненького. А еще — потенциальная замена Ломену в должности императорского флаг-капитана: у того уже подпирает возраст по службе, да и здоровьице начинает пошаливать.
Контр-адмиральские эполеты Константин Дмитриевич в кругу новых людей и обязанностей заслужил даже раньше, чем в нашем мире: должен же был кто-то стать отдушиной для царя, изнывавшего от груза забот, свалившихся на его плечи по милости Вадика, Василия и Петровича, пока новоиспеченный государев военно-морской секретарь прогуливает по парку его сестренку. В Порт-Артуре и Владивостоке узнали об этом радостном для всего флота известии в октябре 1904-го. За оборону столицы с моря теперь грешно было переживать. До Шантунгской битвы оставалось два месяца…
***
Приоткрыв дверь в салон, за которым находилась собственно столовая, Петрович понял, что застал только самое окончание очередной фирменной байки «от Нилова». Ибо на произнесенную торжественно-мрачным тоном фразу Константина Дмитриевича: «Он понял все через девять месяцев», ответом был нестройный взрыв гомерического хохота…
— Ваше величество, господа, вы позволите?
— Заходите, любезный Всеволод Федорович! У нас тут маленький мальчишник перед ужином сорганизовался, — отсмеявшись, приветствовал его раскрасневшийся Николай, явно входивший во вкус своего первого большого путешествия в отсутствие супруги и детей, — Думаю, что Вы, здорово проголодались. Но придется чуток обождать. На кухне какое-то повреждение с плитами случилось, им туда даже инженера вызывали.
Алексей Алексеевич наш самолично ходил посмотреть, — Николай кивнул в сторону Бирилева, — Считает, — с дымоходами напасть какая-то. Похоже, снегом грибки забило на крыше: снегопад-то вон какой, с пургой, плетемся мы из-за него еле-еле, вот и заносит, если не топить постоянно. Минут через десять нас обещали пригласить. А пока — милости просим Вас присоединяться к нашему кружку.
— С радостью, Государь. В хорошей кампании закуска не главное…
Вокруг все снова яростно порскнули, чуть не складываясь пополам и хватаясь за животики, а Ломен даже закашлялся. Оценив ситуацию, Петрович озадачился вопросом: «Этот ржач — в след Ниловскому анекдоту, или я что-то не то сморозил?»