Я не знаю, как здесь оказалась, с нажимом произнесла я, и эта книга тетрадь моей бабушки. Она никакая ни ведьма. Травницей была замечательной, кивнула, в подтверждение, заговоры кое-какие знала. Ее книга. Я ее случайно нашла. И вам не отдам, обвела их взглядом исподлобья, давая понять, что книгу, как и шаль, они смогут забрать только с боем.
Не стоит беспокоиться, губы женщины растянулись в снисходительной улыбке, никто не заберет у тебя эту книгу. Лишь предостерегаю тебя, ее голос стал жестким, резким, он бил по нервам, отзываясь дрожью во всем теле, знания, которые она хранит, могут быть опасными для той, что не умеет ими пользоваться.
Не говорите ерунды, взвилась я, бабушка была добрейшей души человеком, она никогда ничего дурного не делала, и хранить опасные вещи не стала бы. Она всю жизнь только и делала, что помогала всем вокруг. Безвозмездно, между прочим.
За бабушку было обидно. И двусмысленные намеки по поводу моей бабушки злили меня так, что все лицо горело от гнева, а из ушей, казалось, вот-вот повалит пар.
Знание, девочка, великая сила, хранительница глядела мне в глаза, словно пыталась до самой души добраться. Ведающая зла избежит, знания к добру приложит, а коли знания попадут к той, что силу имеет, да пользоваться не научилась, станет она причиной большого горя, да бед бесчисленных.
Вот-вот, поддакнула мадам хмурость и заработала мой раздраженный взгляд.
Мир, знаете ли, не делится на черное и белое. Нельзя быть такой категоричной, пробурчала я и перевела взгляд на свои пальцы. Они сейчас казались диво какими любопытными.
Не делится, покорно согласилась со мной хранительница, да, коли дороги не знаешь, да тропы не видишь, ведаешь ли куда придешь? Вот тут-то и оно, проговорила она после недолгой паузы, так и не дождавшись моего ответа, что по пути столько шишек насобираешь, что до конца дойдешь уже совсем другим человеком.
Разговоры вы ведете занятные, и очень может быть, что правы во всем, да только мне здесь не место. Мне бы домой вернуться. К маме. Она же с ума от тревоги сойдет.
Разговоры вы ведете занятные, и очень может быть, что правы во всем, да только мне здесь не место. Мне бы домой вернуться. К маме. Она же с ума от тревоги сойдет.
Тебе здесь самое место. Таким, как мы, Милана, девам ведающим, да даром награжденным, тот мир чужд.
Ну бред же! И вот я была готова поспорить, что где-то за углом сидит какой-нибудь «Петросян» недоделанный и ржет надо мной, восхищается своей фантазией и грандиозным розыгрышем, в который меня втянули. Наверняка же, вчера, когда с девчонками пиццу трескали и газировкой запивали, кто-то из них мне лошадиную дозу снотворного насыпал, чтобы я проспала весь путь, пока сюда везли. Но никто не смеялся. Ни тени улыбки. Провожатая моя вовсе смотрела так, словно мысленно уже освежевала. Брр.
Держать тебя силой здесь никто не будет, но вернуться ты сможешь лишь через месяц, в следующее полнолуние, когда откроется тропа снов, с серьезным видом, совсем без намека на улыбку продолжала заливать хранительница.
Блеск! Держать меня никто не будет, но месяцок я все же в заточении. И где? Фраза про «тот мир» мне не понравилась. Сильно не понравилась. И я на какое-то короткое мгновение решила, что со мной что-то случилось, и я все-таки отошла в мир иной, но из того иного мира, вроде как, обратного хода нет, значит, этот мир не иной, а другой. А значит А что это значит, я понять не могла. Шарики за ролики окончательно заехали, и соображалка решила на этом закончить со мной сотрудничество.
А можно мне воды? вскинула взгляд и умоляюще посмотрела на хранительницу, и таблеточку какую-нибудь для ясности мысли. Если такие вообще существуют. А еще для чайников подробный рассказ о том, что это за место, и почему я тут. И что значит сакраментальное: «тот мир чужд»?
Марья Федоровна, Ядвига Петровна обратилась к моей провожатой, подготовьте для нашей гостьи комнату. И одежду. А мы пока побеседуем.
Глава 3
Шлепала босыми ногами по нагретым солнцем, заглядывающим в окна, ступенькам и пыталась уложить все услышанное в голове. А оно не укладывалось. Я почти чувствовала, как голову распирает от бредовости рассказа хранительницы. И чем больше об этом думала, тем сильнее оно кипело, грозясь разнести остатки сдержанности и самообладания в щепки. Хотелось истерически рассмеяться. И поставить всем, а в первую очередь себе, неутешительные диагнозы. Те, при которых белые рубашки в комплекте бонусом идут. Но блин! Блин, блин, блин! Вот они и перила деревянные, твердые под ладонью, и ступеньки крепкие под босыми ногами, и Марья Федоровна впереди идет, пыхтит, как паровоз. Живая, настоящая. Трогать для проверки, правда, ее не стану, убьет еще ненароком. Я ей почему-то очень не нравлюсь. Она мне, в общем-то, тоже. Как и все вокруг вдруг потеряло свою прелесть и очарование. Наверное, потому что я стала заложницей этого мира. Волшебного, ага. С ведьмами. И меня ею обозвали, благо, на костре обещали не сжигать. И даже с камнем на шее притапливать не станут. Ядвига Петровна прямо оскорбилась, когда я об этом спрашивать начала. Тьфу! Какой же бред.