Я вручил ему стаканчик воды из ручья и жестяную тарелочку с половинкой оладьи и куском маргарина.
"Ну как там все закончилось?" – спросил я.
"Все отлично", – сказал он с мимолетной улыбкой. "Едва унес ноги".
"Я уж начал в этом сомневаться".
Некоторое время он молча жевал оладью.
"Ты знаешь", – сказал он наконец, обдумывая поглощаемое, – "это просто отрава".
"А никто и не говорит, что ты обязан есть мои оладьи", – сказал я сердито. "Почему это все так ненавидят мои оладьи? Никто не любит мои оладьи! Почему это так, Небесный Учитель?"
"Дело в том", – сказал он, усмехнувшись", – и я сейчас говорю от имени Бога, что ты веришь в то, что они хороши, и поэтому на твой вкус они хороши. Попробуй свою оладью без глубокой веры в то, что ты веришь, и ты почувствуешь, что это нечто… вроде пожарища… после наводнения… на мельнице, тебе так не кажется? Кстати, ты, конечно же, специально положил в оладью эту траву?"
"Прости. Она, видно, упала с моего рукава. Но тебе не кажется, что сама по себе оладья, нет, конечно же, не трава, и не этот немного подгоревший кусочек, нет, сама оладья по себе, тебе не кажется…?"
"Гадкая", – сказал он, возвращая мне всю свою половину оладьи, одного укуса ему оказалось вполне достаточно. "Я скорее умру с голода. Персики еще остались?"
"В коробке".
Как же он нашел меня на этом поле? Сыскать десятиметровый самолет, затерянный в десятках тысяч квадратных километров полей, вовсе не просто, особенно, если при этом лететь против солнца.
Но я дал себе слово не спрашивать. Если он захочет, он сам мне скажет.
"Как же ты нашел меня?" – спросил я. "Я ведь мог приземлиться, где угодно".
Он открыл банку с персиками и ел их с ножа… довольно сложное занятие.
"Все подобное взаимопритягивается", – пробормотал он, уронив ломтик персика.
"Что?"
"Космический Закон".
"А-а".
Я доел оладью и почистил сковородку песком из ручья. Конечно же, оладья удалась просто на славу.
"Может объяснишь? Как это получается, что я подобен вашей высокочтимой персоне? Или под словом "подобное" ты имел в виду, что наши самолеты похожи, да?"
"Мы, чудотворцы, должны держаться вместе", – сказал он. В его устах это прозвучало очень мягко, но мне почему-то стало не по себе.