На мельнице было тихо. Мельника не было дома, и княжну встретила Глаша, измученная тоской и печалью, с не высохшими ещё от слёз глазами. За последнее время Глаша очень переменилась. Она осунулась и похудела: разлука с милым, его грубое признание тяжело отозвались на Глаше. Княжна заметила эту перемену и ласково спросила:
– Что с тобою, Глаша? Здорова ли ты?
– Я здорова. Ничего.
– Ты так переменилась! Тебя просто узнать нельзя – прежде была такая красавица.
– А теперь я подурнела, княжна?
– Не подурнела, а похудела. Скажи, Глаша, что с тобой? Ты знаешь, я так люблю тебя.
– Покорно вас благодарю, княжна.
– Уж не обидел ли тебя отец? – продолжала допрашивать княжна.
– Обидел меня – только не отец, княжна!
– Кто же? Кто обидел? – допытывалась Софья.
– Зачем вам об этом знать, ваше сиятельство? Ведь для вас всё равно.
– Как «всё равно»? Ты меня обижаешь, Глаша!
– Княжна, голубушка, не сердитесь на меня, неразумную, глупую. Пожалейте меня, я стою жалости… – Глаша горько заплакала.
– Успокойся, Глаша, не плачь, пойдём в горницу. Я, кстати, отдохну – я очень устала, – а вы подождите меня здесь, – сказала княжна Дуне и лакею.
Софья села в избе у стола и рядом с собою посадила Глашу.
– Ну, кто же тебя обидел, моя милая, скажи?
– Ох, княжна, тяжело мне про это говорить-то. Ну, да всё равно – слушайте: обидел меня приёмыш…
– Николай?! – с удивлением спросила Софья.
– Да, он! Насмеялся надо мною, горемычною, надругался над любовью моею. А как я любила его, княжна, да и посейчас люблю! И рада бы не любить обидчика, рада бы вырвать любовь из сердца, да не могу, не могу разлюбить его! – плакала Глаша.
Она рассказала княжне, как они слюбились, как она безотчётно отдалась Николаю; рассказала и о том, как Николай перед отъездом на войну приходил к ней и что он тогда говорил.
– Разлюбил, погубил меня; другую полюбил, а меня забыл. Краше меня нашёл, пригоже! – по-прежнему плакала Глаша.
Рассказ произвёл на княжну сильное впечатление. Ей было и больно, и стыдно за Николая.