Ротмистр Зарницкий встал поздно, но был бодр и весел. Лесничий напоил его и Щетину чаем, и они стали собираться в путь.
– Боюсь удерживать вас, господин ротмистр, в нашей местности бродят ещё французские солдаты, и ничто им не мешает заглянуть и ко мне. Но скажите, куда вы намерены идти? – задал он вопрос.
– Хотелось бы догнать нашу армию, – ответил ротмистр.
– Это нетрудно сделать, если вы, господин ротмистр, знаете дорогу.
– В том-то и беда, что я совсем не знаю здесь дороги, – ответил Пётр Петрович.
– А ваш денщик?
– Он и подавно не знает.
– В таком случае я дам вам проводника, – предложил лесничий.
– Я просто не нахожу слов, как вас благодарить!
– Не за что. Австрия и так многим обязана русской армии. Больше всего мы должны ценить ваше самопожертвование.
Зарницкий простился с лесничим и с неизменным Щетиною и проводником отправился догонять русскую армию. Франц Гутлих снабдил их на дорогу провизией и подарил ему на память пистолет редкой работы.
– А мне, добрейший господин Гутлих, нечем вас отблагодарить: у меня ничего нет! Но по приезде в Петербург моим первым долгом будет прислать вам сувенир, – крепко пожимая руку лесничего, говорил ротмистр, прощаясь.
Провожатый скоро вывел их из леса на большую дорогу, по которой накануне в беспорядке шли русские солдаты, преследуемые неприятелем. Теперь на этой дороге не было никого.
– Идите прямо по этой дороге, и вы непременно догоните свою армию, – посоветовал проводник.
Ротмистр поблагодарил его и быстро зашагал вперёд. Щетина не отставал.
– А как думаешь, Щетина, жив Гарин? – спросил ротмистр у своего денщика.
– Навряд, ваше благородие, уж оченно храбро они сражались: своими глазами видел, как их сиятельство рубил французские головы.
– Да, да, сражался он как герой и пал с честью… Я лишился искреннего приятеля. Пока я жив, буду о нём всегда помнить. Жаль его, Щетина, очень жаль мне его, – грустно сказал ротмистр.
– Как не жалеть: человек молодой и дельный! Михеев, денщик княжеский, сказывал мне, как с князем прощались отец с матерью. Уж оченно больно, говорит, они плакали и убивались, отпуская княжича на войну, особенно сама княгиня.
– А об нас с тобою, Щетина, кто плакал, когда мы на войну отправлялись?
– Никто, ваше благородие!
– И убьют нас – некому будет поплакать, некому вспомянуть о нас!