— Всенепременно; но надейтесь!
— У меня не осталось ни надежд ни желаний, кроме одного только сохраните мою смерть в строжайшей тайне.
— Надеюсь, что случая тому не представится» вы поправитесь и…
— Молчите! — так суждено; обещайте!
— Обещаю.
— Поклянитесь всем, что… — И он произнес клятву великой силы.
— В том нет необходимости; я исполню вашу просьбу, и если вы сомневаетесь во мне…
— Иного выхода нет — вы должны поклясться.
Я принес клятву; это успокоило недужного. Он снял с пальца перстень с печаткой, на которой были начертаны некие арабские иероглифы и вручил его мне.
И заговорил снова:
— В девятый день месяца, ровно в полдень (месяц значения не имеет, главное соблюсти день) бросьте этот перстень в соленые потоки, впадающие в Элевзинский залив; на следующий день в то же самое время, отправляйтесь к развалинам храма Цереры и подождите там час.
— Зачем?
— Увидите.
— Вы сказали, в девятый день месяца?
— В девятый.
Я отметил, что именно сегодня — девятый день месяца; больной изменился в лице и умолк.
Силы его таяли с каждой минутой; тем временем на соседнее надгробие опустился аист со змеей в клюве; казалось птица пристально наблюдает за нами, не спеша заглотать добычу.
Не знаю, что внушило мне мысль прогнать пернатого гостя, но попытка моя ни к чему не привела; аист описал в воздухе несколько кругов и возвратился в точности в то же самое место.
Дарвелл с улыбкой указал на птицу и заговорил, — не знаю, обращался ли он ко мне или к самому себе, — но сказал только одно:
— Все идет хорошо!
— Что идет хорошо? О чем вы?
— Неважно; нынче вечером вы должны предать мое сердце земле — на том самом месте, куда уселась птица. Остальное вам известно.