Когда все закончилось, она поняла, что солгала. Если это и не было любовью, то чем-то столь же сильным и опасным.
Она провела пальцем по вздувшейся вене на его руке.
— Ты родился в Италии?
Он поцеловал ее руку, скользящую по его коже.
— Да, сотни лет назад. До того, как моя плоть онемела.
— Тогда почему ты говоришь без акцента?
Он перекатился на спину, скрестил руки под головой и усмехнулся.
— Я провел в Америке больше времени, чем ты. И очень старался избавиться от акцента. А ты не собираешься спрашивать меня о солнечном свете, чесноке и серебряных пулях?
— Это все суеверия?
— Похоже, что так. — Он вновь усмехнулся. — Зато чувства постепенно угасают.
— Ты сказал, что не способен любить.
Он вытащил из прикроватной тумбочки перьевую ручку и вонзил кончик себе в руку.
— Видишь?
Кровь медленно растеклась по коже.
— Прекрати! Господи, зачем ты себя поранил?
— Просто чтобы показать. Плотью постепенно овладевает… рак, если можно так выразиться. Все начинается с самых холодных частей тела. Нервы разрушаются. Я ничего не ощущаю. Эмоции тут ни при чем.
— И только для охраны своей территории…
— Да. Эмоции не умирают окончательно. В этом кроется ужасный конфликт. Я слышал об одном очень старом вампире, у которого был поражен мозг. Он стал хуже, чем акула, превратился в машину для поглощения крови. Но метастазы распространяются очень медленно.
Она набросила на себя простыню. Теперь, когда они лежали порознь, комната казалась прохладной.
— Но ты казался мне обычным человеком, когда…
— Значит, ты ничего не почувствовала, когда мы целовались?
— Почувствовала?