Незаметно выскользнул я из этого богатого и враждебного дома, выскользнул навсегда. Меня обуревали сложные и сильные чувства. Сводились они к одному: я мечтал еще об одной революции, которая покончила бы с такими, как Гронские. Придумывалось хорошо и сладко: вот я въезжаю на белом коне в квартиру Гронских, бью зеркала, рушу обстановку и увожу на луке седла бесчувственное тело Вали, чтобы потом оживить его для новой, прекрасной жизни… С тех пор прошло шесть лет, и не понадобилось новой революции, чтобы лишить Гронских их прежнего величия. Я понял это, едва переступил порог. Они, правда, сохранили свое барахло, но замаскировали его, чтобы оно не бросалось в глаза: все кресла, стулья, диваны были затянуты полотняными, некогда белыми, а сейчас грязноватыми чехлами. И картины - их стало куда меньше - тоже зачехлены, и люстра с хрустальными висюльками скрыла жаркое сверкание в пыльном мешке, и даже Валя, открывшая мне дверь, со своими туго и гладко зачесанными назад, к пучку, черными волосами, в узком темном платье и серых нарукавниках, вся какая-то сжавшаяся в самой себе, показалась мне зачехленной. А вот старик Гронский, выглянувший в переднюю, и впрямь был облачен в полотняный чехол поверх бумажных брюк и рубашки "смерть прачкам"; да и Валина мать, принесшая из кухни запах прогорклого масла, была зачехлена понизу - так выглядел на ней полотняный фартук, скрывший ее большой живот и толстые ноги.
- Кто там пришел? - спросила она сильным, носовым голосом, в котором звучала раздраженная тревога.
- По-моему, сын доктора Ракитина, - небрежно ответила Валя, хотя она отлично узнала меня.
Она сильно изменилась с той далекой поры, но не в хорошую сторону: прекрасная девочка стала строго и грустно красивой девушкой. И хотя жажда мести не угасла в моей душе, я поправил ее мягко:
- Не сын, а внук.
- Что ему нужно?
Валя чуть приметно усмехнулась.
- Чего тебе нужно?
- Мы собираем деньги на торпедный катер.
- Мы? - Валя высокомерно вскинула бровь. - Ты что - Николай II?
В этом зачехленном обиталище я чувствовал себя посланцем светлого, широкого мира, за моей спиной было море и небо, дирижабли и торпедные катера, Красная Армия и все, чем жили настоящие люди моей страны. Мне легко давалось спокойствие.
- Мы - это московские пионеры, - сказал я.
Короткая улыбка, скорее гримаска, тронула Валины губы.
- Я думала, ты найдешь себе занятие получше, чем побираться по квартирам.
- Мы не побираемся, - сказал я, бессознательно угадав, что сильнее всего Валю задевает словечко "мы". - Мы помогаем строить наш Красный Флот!
Не знаю, произвела ли на Валю впечатление эта звонкая фраза, но старик Гронский ощутил некоторую тревогу.
- Дай-ка список! - сказал он. - Это что - приказ, указ, наказ?
- Никакой не приказ, кто хочет, тот и подписывается.
Старик Гронский прочел список и убедился, что тут дело добровольное.
- Раз это не приказ, наказ, указ, - сказал он, возвращая мне подписной лист, - то потрудись закрыть дверь с той стороны.
Странно, почему-то я был уверен, что он непременно подпишется, хотя бы из осторожности. Но его отказ меня не обескуражил. Напротив, было даже приятно, что все так четко определилось и нечистые руки Гронского не коснулись нашего дела. В глазах Вали светилось торжество: ей казалось, что ее отец унизил меня.
И вдруг я рассмеялся от того, что, вопреки жалкому Валиному торжеству, я все-таки взял реванш. И Валя поняла это, - резко наклонив голову, чуть наискось к плечу, она спрятала лицо и быстро прошла в комнату…
Я иду дальше, от двери к двери, с лестницы на лестницу, с этажа на этаж, из подъезда в подъезд. Я вдавливаю круглые кнопки электрических звонков, дергаю за веревочные хвосты старинные колокольчики, отзывающиеся тонким, жалобным треньком, стучусь костяшками пальцев, ребром ладони, кулаками, носком и пяткой ботинка в молчаливые то деревянные, то обитые клеенкой по войлоку, а то и жестью двери. Чаще мне открывают, иногда нет. Чаще мой подписной лист пополняется, иногда нет. Я начинаю замечать, что у двери тоже свое лицо. Есть двери добрые, они непременно широко распахнутся перед тобой в удачу; есть двери злые - лишь просветят узкой щелью и тут же захлопнутся; есть мертвые двери, раньше, чем толкнешься в них, уже знаешь - они не откроются. Иногда попадаются двери безликие: ни звонка, ни колокольчика, ни списка жильцов, ни медной дощечки, ни почтового ящика, никакой царапины, никакой надписи на гладких досках, ни захоженного половичка перед ними, ни железной сетки, ни просто следов…
Вот за такой дверью я наткнулся на самого странного человека из всех населяющих наш большой дом.
В синеву бледный, с рыжими перьями волос, торчащими вокруг гладкой костяной плеши, с морковными глазами, он поразил, ошеломил меня до испуга. Едва я пробормотал положенную фразу о сборе средств на торпедный катер, как он затрясся от хохота и резким, птичьим голосом закричал:
- Что?.. Торпедный катер?.. Катись на легком катере к чертовой матери!
Но тут же, вопреки своим словам, схватил меня за плечи и втащил в прихожую.
- Зачем тебе катер, мальчик? - кричал он. - Что ты с ним будешь делать? Кататься на Чистых прудах?
Я пробормотал, что катер нужен не мне, а нашему Военно-Морскому Флоту.
Он всплеснул руками.
- Такой маленький, а уже милитарист!
Я решил по созвучию слов, что милитарист нечто вроде милиционера. "Наверное, какой-нибудь кустарь или бывший нэпман, - подумал я. - Это они боятся милиционеров".
- Милиция тут ни при чем, - с достоинством сказал я. - Хотите подписывайтесь, хотите нет.
- Ты плохо агитируешь, мальчик! - вскричал человек. - Ты должен убедить меня, зачаровать, как василиск! Ты знаешь, кто я такой?
"Псих!" - чуть не слетело у меня с языка, но вместо этого я только мотнул головой.
- Я - обыватель, - грустно сказал человек и сел на окованный жестью сундук, занимавший чуть не половину прихожей. - А ты понимаешь, что такое расшевелить обывателя, пробудить его для общественной жизни? - Он пристально посмотрел на меня своими морковными глазами. - Ну, а что такое обыватель, это хоть ты знаешь?
- Гад нашей жизни! - твердо ответил я.
- Неплохо! - сказал человек. - За это я дам тебе копейку… Не тебе, не тебе… - замахал он руками, - а на твой дурацкий катер!
Он скрылся в комнате и тут же вернулся, зажимая что-то в кулаке.
- Держи! - Он театральным жестом разжал кулак: на ладони лежал новенький рубль. - Бумажная копейка! - засмеялся он радостным, детским смехом.
Окончательно сбитый с толку, я крупно вывел на подписном листе "1 рубль" и сказал:
- Распишитесь.
- Я верю, верю, мальчик, что ты не истратишь мой рубль на мороженое! - закричал человек.
- Распишитесь, пожалуйста, иначе я не могу принять деньги.
Человек взял карандаш и размашисто расписался. Я посмотрел на его подпись и густо покраснел. Едва ли хоть одно имя появлялось в ту пору так часто на афишах, как имя рыжего, вихрастого человека. И ведь я знал, что знаменитый музыкант живет в нашем доме, но принимал за него совсем другого - почтенного, дородного старца с нежной сединой длинных, легких волос, ниспадающих из-под старомодной фетровой шляпы на бархатный воротник пальто. Кто же тогда тот старый шарлатан, с благостным достоинством принимавший восторженные взгляды нашей дворовой вольницы? Или рыжий дурачит меня?
- А у вас есть скрипка? - брякнул я.
- Виолончель, мальчик, виолончель! - строго поправил человек. - А теперь, когда мое инкогнито раскрыто, оставь меня, воинственное дитя. Я создан не для битв. То, что в мир приносит флейта, то уносит барабан…
Сейчас, когда я знал, кто он, его болтовня уже не раздражала меня, так же как и внезапные жесты и весь причудливый облик. Бессознательно я понимал ту вольную игру свободных душевных сил, что присуща щедро одаренным артистическим натурам.
Рубль музыканта оказался моей последней удачей в этот вечер. Подписной лист выглядел жалко. Что оставалось делать? У меня было девять рублей, скопленных на покупку трех томов "Виконта де Бражелона" в издании Академии. Я превратил рубль виолончелиста в десять, в конце концов, я и так знал "Бражелона" почти наизусть.
Но в школе меня ждал удар, перед которым померкли мои собственные неудачи. Ладейников собрал всего два рубля, и то рубль он получил от матери в награду за сочинение, написанное Лидой Ваккар. Пока мы возились с Ладейниковым, готовя его к контрольной, двое ребят из звена Карнеева обошли дом политкаторжан и собрали обильную жатву. Самое возмутительное было то, что они даже не жили в этом доме. Я хотел крупно поговорить с Карнеевым - его звено собрало снова около пятидесяти рублей, почти догнало нас, - но тут внезапно забрезжил луч надежды.