Человек остановился. Под крепко пахнущим резиной плащом виднелась военная гимнастерка. Сапоги на нем были старого фасона: высокие, по самую коленную чашечку, и в обтяжку, что подчеркивало кривизну тонких ног.
- Нечего ему по улицам шляться. Спать надо!
- Да заблудился он. Ему на Покровку, - пояснила женщина. - Доведешь?.. - Она наклонилась ко мне, и я снова почувствовал конфетный запах вина. - Ну, прощай!.. А смешно - сколько лет пройдет, ты вырастешь, станешь большим и никогда больше меня не увидишь. И я тебя не увижу. Понимаешь? Мы никогда, никогда с тобой не увидимся. Ни-ко-гда!..
Она выпрямилась и, прихрамывая, пошла через дорогу. Сам не знаю почему, мне вдруг смертельно жаль стало, что мы с ней никогда не увидимся. Вроде бы что тут такого: каждый день встречаешь уйму людей, с которыми тоже никогда больше не увидишься, и дела до них нет, а вот сейчас мне реветь хотелось оттого, что я больше не увижу этой женщины…
- "Проводи", "проводи"! - сердито ворчал человек. - А спросила, куда я иду?.. Мне в другую сторону! - И не в лад своим словам он жестко взял меня за руку.
- Пустите!
- Отставить разговорчики!.. Кто она тебе?
- Никто! - буркнул я.
- Это что еще такое? - загремел он. - "Никто"!.. Каждый есть кто-нибудь. "Никто" - ишь фендрик!..
Я не выносил разносов от посторонних людей, но что-то в его тоне заставило меня прикусить язык. Я вовсе не боялся его и знал, что он меня не бросит, просто увидел этого человека не в суконном картузе, а в буденовке, и не в ночном московском переулке, а в ковыльной степи…
Он здорово разбирался в местности. Мы завернули в проходной двор, затем прошли другим двором, уже не проходным, но с лазом в деревянном заборе, возле таинственно поблескивающей помойки, и вскоре, будто дуновением тепла, я ощутил близость родного предела. Только шли мы как-то странно: сделаем шагов десять и постоим. Вначале я думал, что это нужно ему для выбора направления. Но когда улица круто забрала в гору, человек выпустил мою руку.
- Дальше не пойду. Мотор не тянет. - Он постучал по груди, где сердце. - Ступай прямо, никуда не сворачивай, выйдешь к Армянскому. Не боишься?
- Нет! - сказал я по-солдатски готовно и неискренне.
- Молодец! - Голос его потеплел. - Терпеть не люблю трусов. Ну, бывай!
Он повернулся и зашагал прочь на своих гнутых ногах кавалериста.
И опять стало грустно. Еще один человек приблизился ко мне и скрылся навсегда. От моей руки, которую он держал, пахло табаком, а от плеча - той женщиной, ее одеколоном и пудрой. Два человека из ночи оставили на мне свои метки. Но завтра слабые запахи испарятся. Я понюхал свое плечо, втянул табачной горечи от пальцев, вздохнул и пошел совсем не туда, куда меня направил бывший военный.
Почему я это сделал? От растерянности, топографического кретинизма? Нет, тут что-то другое, более сложное. Может, мною двигало неосознанное сожаление, что все так просто разрешилось? Незамысловатость спасения унижала остроту переживаний? Или же я не исчерпал ночи? Мое движение в сторону от дома не было осознанным, я словно играл сам с собою в какую-то запретную для сознания игру. Поднявшись на кручу, где стоял монастырь, освещенный запутавшейся в ветвях рослых вязов луной, я вернул себе холодок опасности. Куда идти? Вдоль монастырской стены? Но это явно уведет меня прочь от дома. Продолжать путь? Наверняка заблудишься. Вернуться туда, где мы расстались с моим провожатым?.. И тут я услышал свист.
С той же стороны, откуда пришел я, поднимался человек. Он был еще далеко от меня, но его длиннющая тень подбиралась к моим ногам и вдруг исчезла, - монастырская стена отрезала прохожего от луны.
- Kolossal! - восторгался человек. - Wunderbar!.. О, du geheimnibvolles Asien!
- Дяденька, - сказал я фальшиво-нищенским голосом, какого прежде не знал за собой. - Где Покровка?
- Wen gehort diese Stimme? - удивился немец. - Wo bist du, mein Kind?
- Da bin ich! - откликнулось дитя. - Sagen Sie bitte, wo ist Pokrowka?
Как бы гордилась моя мама, из последних сил учившая меня немецкому языку, если б слышала этот непринужденный разговор! Она никогда не спрашивала меня об успехах, убежденная, что я не знаю ни бельмеса. И вот…
Читателю может показаться странным, что я так спокойно и доверчиво обратился к чужеземцу, а не стал выслеживать его как шпиона. Но Гитлер тогда еще не пришел к власти. В иностранце мы охотнее видели революционера, забастовщика, докера, чем врага.
Я не ошибся в немце, хоть он не был ни революционером, ни докером. Он что-то строил на Волге и в Москве находился проездом. Он восторгался нашей столицей, где "Европа обнимается с Азией", а по ночным улицам бродят мальчики, свободно говорящие по-немецки. Он еще что-то лопотал, но я перестал его понимать. Он говорил слишком быстро и злоупотреблял произношением.
Немец, конечно, понятия не имел, где находится Покровка. После того как я пресек его попытки увести меня назад к Яузе, мы, слегка поплутав в окрестностях монастыря, оказались в Старосадском переулке. Возле немецкой кирхи я сказал, что теперь дойду сам. Я чувствовал, что ему хочется вернуться к монастырю. На кирху он и внимания не обратил.
Немец настаивал на том, чтобы довести меня до самого дома. В этой деликатной борьбе победил я. Мы расстались сердечно. Через несколько минут я был на Покровке. И тут - будто напророчила сердитая кондукторша - я попал в лапы милиции.
По тротуару, от церковки Косьмы и Дамиана, что на углу Старосадского, шагал, четко печатая шаг, молодой милиционер в расчищенных до блеска сапогах. Он весь горел, сверкал, скрипел, потрескивал складской новизной. Дежурил новоиспеченный страж порядка или просто вышел в новенькой форме покрасоваться перед фонарями и звездами - кто его знает. Заметив меня, он свернул под прямым углом и заступил мне путь.
- Что такое? - произнес он грозно. - Детям спать положено! - Его широкое лучезарное, хоть и прихмуренное от сознания своего величия деревенское лицо тоже скрипело мужественной игрой желваков, сцепом челюстей, крепостью скул.
- Я заблудился! Вон мой дом! - Я махнул рукой на видневшийся в глубине Армянского переулка угол моего дома.
- Заблудился? - недоверчиво повторил милиционер. - Адрес местопроживания? - От него крепко и вкусно пахло кожей, сукном, ваксой и тройным одеколоном.
- Армянский, дом девять, квартира сорок четыре. А по Сверчкову и Телеграфному - дом один, а квартира тоже сорок четыре.
- Это как понять? - удивился и вроде обиделся милиционер. - Адрес только один должен быть.
- А у нас три адреса, - сказал я с достоинством. - Наш дом в три переулка выходит.
- Надо же! - Милиционер хлопнул себя по ляжке, обтянутой синей диагональю. - Только в Москве такое бывает. Три адреса! Ну и городишко!.. Пошли! - И он взял меня за руку.
В испуге я рванулся прочь, но не тут-то было.
- Спокойно! - сказал милиционер. - Обязан, как неподросшего, перевести на другую сторону магистрали.
Он вынул свисток и, хотя улица была пустынна, легонько свистнул, останавливая воображаемое движение.
- Перекресток у Сверчкова осилите или проводить? - спросил милиционер, когда мы оказались на той стороне.
- Осилим, - польщенно сказал я.
- Поглядите налево и начинайте движение. Достигнув середины проезжей части, поглядите направо и, если нет транспорта, продолжайте путь. - Он опять счастливо улыбнулся и козырнул.
Я выполнил его указания и через несколько минут, вихрем взлетев по темной лестнице, дернул веревку колокольчика у наших дверей. Я думал, что долго протомлюсь на лестничной площадке. К нам был один звонок, вернее, один треньк колокольчика. Ржавый и копотный, он давно утратил былое звонкоголосье. Разве услышишь одинокий щелк язычка? А станешь частить, обязательно примчится Данилыч, на ходу напяливая гимнастерку, в надежде, что началась мировая революция и ему предстоит вести полки, или директор подвальчика "Медведь" Фома Зубцов, тепло одетый, с пакетом в руках, тоже в полной готовности, но отнюдь не революционной.
Напрасно я беспокоился. Едва раздался слабый треньк, дверь распахнулась, - мама и Вероня давно уже поджидали на кухне, когда принесут мой изуродованный труп. Мне всегда предоставляли слово, прежде чем подвергнуть казни. Я быстро рассказал, что произошло.
- Вот что значит лезть с черного хода… - Мама вздохнула, не докончив фразы, но я очень хорошо понял, что она имела в виду.
Прежде чем лечь в постель, я немного постоял у окна, глядя в лицо ночи, переставшей быть страшной. Почему я так боялся ее? В тихой, темной пустынности бродят странные добрые люди, которые не дадут тебе пропасть. Я мысленно пожелал им спокойной ночи: гордой молодой женщине, бывшему военному, которому не спится в мирной тиши, очарованному Москвой немцу и новоиспеченному стражу столичных улиц…
А на другой день вечером я снова пошел в ногинское полуподвалье. Я уже все решил про себя и лишь должен был убедиться, что страх ни при чем в принятом решении. Я был влюблен в свою ночь, но моя готовность к повторению пережитого нуждалась в проверке. И я понял, что боюсь трамвая № 21 и, наверное, долго буду бояться, но это не беда, потому что вскочу на него по первому же внутреннему посылу, не задаваясь вопросом, в какую сторону он идет. В таких делах я не обманывал себя.