- Тише, товарищи! - Лина стукнула ладонью по столу. - Если звеньевой показывает пример в работе, в этом нет ничего плохого…
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась повязанная платком голова коридорной нянечки.
- Кузьмина, тебя к директору требуют!
- У меня сейчас сбор! - блеснула стальными глазами Лина.
- Да я ему говорила, а он велел срочно…
- Подождите, ребята, - сказала Лина и вышла из комнаты.
Когда Лина вернулась, глаза ее казались не стальными, а свинцовыми.
Она села за свой столик, сжала виски длинными пальцами, затем тряхнула головой и тихо сказала:
- Большая неприятность, ребята. С почтамта поступило заявление: кто-то из пионеров сдал в утиль связки с брошюрами.
Вспыхнул короткий смешок и, будто удавленный, смолк.
- А зачем? - удивленно проговорил кто-то.
- Небось для веса, - пояснил Ладейников.
- Чепуха! - громко и брезгливо сказал Карнеев. - Никто из наших не мог этого сделать!
- Помолчи, Карнеев! Директор хотел прийти сюда, но я сказала, что мы сами разберемся. Кто был сегодня на почтамте?
- Я, Цыганов и Васильева, а из второго звена Ракитин, Варакина и Аршанский, - с вызовом ответил Карнеев.
"И чего он лезет? - тоскливо подумал я. - Хочет показать, что он ни при чем? Да на него и так никто не подумает…"
- Ну вот, - сказала Лина, - я обращаюсь к названным товарищам: кто из вас это сделал?
- Я! - прозвенел за моей спиной такой знакомый и любимый голос, что я мгновенно узнал бы его из тысячи голосов.
- Ты, Варакина? - недоверчиво произнесла Лина. - Зачем?
- Надоела возня с мусором, - свободно ответила Нина. - А Ракитину подавай мировой рекорд. Ну я и сунула эти брошюры. Подумаешь, ценность: "Как разводить опенки в сухой местности!"
- А ты понимаешь, Варакина, что ответишь за это пионерским галстуком? - как-то без особого гнева сказала Лина.
Короткое молчание, и затем:
- Да!
Я молчал не потому, что хотел схватиться за спасательный круг, брошенный мне Ниной. Я молчал от счастливой растерянности, от огромного, до боли сладкого чувства, залившего мне душу. Ради меня Нина взяла на себя стыдный и жалкий проступок, не испугалась ни позора, ни кары!
- Варакина тут ни при чем, - сказал я, вставая. - Это сделал я.
- Ладно прикрывать-то! - крикнул Ладейников.
- Не валяй дурака! - жестко сказал Карнеев.
Но по тому, как металлически холодно вспыхнули глаза Лины, я понял, что она мне поверила.
- Чем ты докажешь?
- Брошюры назывались: "Как разводить шампиньоны", четыре связки…
Стало очень тихо, лишь за моей спиной любимый голос прошептал:
- Ну и дурак!
- Может, ты потрудишься объяснить, зачем ты это сделал? - со сдержанной яростью проговорила Лина.
Я ничего не ответил Лине, да и не сумел бы я сейчас объяснить, что заставило меня сунуть в мешок брошюры. Я думал в это время: настанет ли день, когда я буду вспоминать об этом, как о давно минувшем и мне безразличном?
- Ясно зачем, - раздался насмешливый голос Юрки Петрова. - Чтобы победить в соревновании!
- Честно - кишка тонка, так давай на обмане! - крикнул Чернов.
- Это подло! - с отвращением сказал Карнеев.
И только его слова попали мне в сердце. Чем злее и беспощаднее меня осуждали, тем сильнее крепла во мне уверенность, что все кончится благополучно. Мы столько лет дружили, неужели ребята не понимают, что не просто из тщеславия и самолюбия совершил я свой дурацкий поступок. И когда секретарь отряда, новенькая в нашей школе, Женя Румянцева сказала, что я не достоин носить галстук и меня надо гнать из отряда, я усмехнулся, настолько мне это показалось диким.
- Согласна с предложением Румянцевой, - поднялась из-за стола Лина.
Тогда я тоже встал и, ни на кого не глядя, пошел к двери.
- Ракитин, ты куда? - крикнула Лина.
Я не ответил, и дверь пионерской комнаты захлопнулась за мной.
- Нешто уже кончилось? - спросила меня заспанная уборщица, выдавая мне пальто.
- Нет еще.
- А ты чего раньше времени убег? - проворчала старуха.
Я молча выдрал из рукава шапку, нахлобучил на голову и, не попадая в рукава пальто, выскочил из раздевалки.
На чугунных перилах школьного крыльца лежал пушистый молодой снег. Я сгреб его ладонью и отправил в рот. Снег мгновенно стаял в холодную, с металлическим привкусом, каплю воды. Я с усилием проглотил эту каплю. Затем я побежал на угол Лялина переулка и купил у лотошника две папиросы "Люкс". Моя мать внушила мне священный ужас к курению. Я всерьез думал, что погибну, стоит мне только закурить. Но я выкурил подряд две толстые, крепкие папиросы и ничего не почувствовал, наверное от того, что не затягивался.
Неужели из-за одной ошибки можно зачеркнуть всю жизнь человека? Еще в первом классе я заболел мечтой о пионерском галстуке. В нашей школе не было звездочки октябрят, и я с огромным трудом пристроился к октябрятам базы ВСНХ. Сборы там происходили вечером, и путешествие от Армянского переулка до площади Ногина требовало мужества. Я не мог попросить у мамы на трамвай, она никогда бы не пустила меня одного в такую даль, да еще вечером. Но однажды у меня оказался в кармане гривенник, и после сбора, в одиннадцатом часу вечера, я вскочил на 21-й номер трамвая. Я обнаружил, что еду не в ту сторону, когда под колесами проухал незнакомый мост, маслянисто отблеснула река и в черноту неба уперлись гигантские черные заводские трубы. В отчаянии я соскочил на полном ходу на булыжную, сразу ускользнувшую из-под ног мостовую, которую я обрел, лишь больно растянувшись на ней всем телом. А потом меня, словно эстафету, передавали друг другу редкие ночные прохожие, пока я, растерзанный, окровавленный и навек потрясенный ночной враждебной громадностью города, не оказался в тихом устье Армянского переулка. Почти год ходил я на площадь Ногина, работал там рубанком и стамеской, ножницами и клеем, и за этот год выяснилось, что мои родители не имеют никакого отношения к ВСНХ, и меня выгнали.
Мой сосед по квартире и старый друг Колька Поляков записал меня в звездочку при своей школе. К торжественному дню присяги я красиво оформил ленинский уголок будущего отряда, но к присяге допущен не был, поскольку выяснилось, что я учусь в другой школе… Да, я в полном смысле слова выстрадал красный галстук и ни за что его не отдам. Вся история моей пионерской жизни прошла у меня перед глазами, пока я слонялся вокруг школы, куря папиросы. И чем больше я думал, тем сильнее убеждался, что я хороший человек и нельзя так поступать со мной. Ведь я хотел, чтобы ребята поверили в себя, гордились своим звеном, злее работали. А тут еще Чернов постоянно совал мне палки в колеса, да и Тюрина… Может, это Карнеев их подучил? Как это он крикнул сегодня: "Подлость!" Тоже мне чистоплюй! Сам настраивает против меня ребят и еще орет!.. Все распиравшие меня чувства слились в одно, огромное, как жизнь, в ненависть к Карнееву. Теперь я знал, что мне делать. Это не спасет, не выручит меня, но я должен это сделать, чтобы жить дальше.
Я быстро вернулся к школе и стал в тени подворотни на другой стороне. Ждать мне пришлось недолго. Вот распахнулась дверь, и, кутаясь в свою тигровую шубку, с крыльца сбежала Тюрина. Я глядел на нее и чувствовал, что с наслаждением продырявил бы еще раз эту полосатую шкурку со всей ее начинкой.
Гурьбой вышли Ладейников, Грызлов, Панков, Сергиенко и сразу погнали по мостовой консервную банку.
Появились Нина Варакина и Павлик. Они о чем-то говорили, озираясь, будто отыскивая кого-то. Я глубже запрятался в подворотню. Но вот Нина почти бегом устремилась к Чистым прудам, туда же медленно, поминутно оглядываясь, побрел и Павлик. Потом высыпала большая толпа ребят и растеклась по переулкам. Наконец показался в своей короткой курточке и кепке с пуговкой Карнеев. Мне повезло: он был один. Задумчиво насвистывая и заложив руки в косо прорезанные карманы, он постоял на крыльце, поднял воротничок и быстро сбежал по ступенькам.
Я нагнал его под высоким старинным фонарем.
- Ну-ка, постой!
Карнеев остановился, знакомо изогнув тонкие брови.
- Я давно хотел тебе сказать… Ты… ты сволочь… Я тебя вызываю!
Он как-то странно посмотрел на меня. В его долгом взгляде не было ни растерянности, ни удивления, лишь заинтересованность, будто он хотел решить для себя какую-то загадку.
- Ты с ума сошел! - проговорил он наконец.
- Не увиливай! Я тебя вызываю!.. Что, побежишь жаловаться, любимчик?
Губы Карнеева дернулись, но не сложились в улыбку.
- Тебе хочется сорвать злобу? Не понимаю только, почему ты выбрал меня?
- Ладно трепаться, еще как понимаешь! Кто подначивал ребят против меня? Сволочь!
- Хватит! - с силой сказал Карнеев. - Сумасшедший ты или просто дурак, мне это надоело. Говори, куда идти.
Мы быстро зашагали к Чистым прудам. Там в левом углу, в стороне Покровских ворот, возле заколоченного железного писсуара, находилось наше ристалище. Мы давно выбрали это место, там никто не мог нам помешать - едва ли есть на свете что-либо менее притягательное для людей, чем заколоченная уборная.
Карнеев все время меня обгонял. Можно было подумать, что ему не терпится в драку. Но скорее всего он просто волновался. Уж кто-кто, а Карнеев не был драчуном. Ростом чуть повыше меня, но щуплый, худенький, он в неписаном школьном реестре занимал по силе одно из последних мест; слабее его были только Чернов да, пожалуй, Миша Хорок. Я же в шестых классах уступал лишь волжанину Агафонову, но тот мог осилить и восьмиклассника. Карнеев никогда не дрался, его и не задевали. Тронуть Карнеева - значило иметь дело со всем первым звеном, а там были серьезные люди.