— Лечить Ванду Егоровну, — повторил отец.
— А Лариса с Витошей в городе. Чего-то покупают для мазей и кремов.
— А Лариса с Витошей в городе, — опять повторил отец, и у него нервно дернулась бровь. — Чего-то покупают для мазей и кремов. — Он вдруг поднялся, отбросил стул, на котором сидел. Стул с грохотом ударился о стеллаж. — Все, значит, как всегда, при деле. Все, значит, трудятся!
Катя никогда еще не видела отца в таком гневе. У Кати задрожали ресницы, к горлу подступили слезы. Она совсем сжалась, забилась в угол кресла.
— Собирайся!
— Я? — испуганно прошептала Катя.
— Ну да, ты! Живо!
— А куда, папа?
— Сперва на аэродром. Поглядим испытание нового самолета, а потом гулять.
— Гулять?
— Да. Будем гулять. Куда хочешь, туда и поедем — в лес, к речке, к черту! — Отец швырнул на стол красный карандаш. Карандаш на столе не удержался, свалился на пол и сломал красный язык.
Катя, бледная и растерянная, сидела в кресле. Отец улыбнулся, подошел к ней и нежно ущипнул за щеку:
— Ну, что же ты?
Тогда Катя, все еще сквозь слезы, тоже улыбнулась:
— Вдвоем поедем, папа?
— Вдвоем.
— И без никого больше?
— И без никого больше. Ну, беги переоденься.
Катя, радостная, спрыгнула с кресла.
— Папочка, а можно, я надену новое синее платье?
— Можно и даже необходимо.
— Ой! Папа! А как же Эмма Францевна? Она сегодня придет.