— Если бы я мог надеяться на тебя, то не мне, а тебе, как младшему брату, надлежало бы все три ночи сторожить нашу мать.
Обиделся Хамыц на слова Урызмага, надел доспехи, взял лук и стрелы и отправился к склепу.
Стоит Хамыц у входа в склеп, — да и как же иначе? Но вот со стороны селения донеслись до него веселые застольные песни, шум пляски на свадебном празднике. И с досадой подумал Хамыц:
«Погибнет тот, кто слушается умирающего! Кому нужно мертвое тело матери моей? Пойду-ка я лучше на свадьбу да погуляю там».
Но только отдалился он от могилы, как склеп ярко осветился и вошел туда Уастырджи. Ударил он Дзерассу своей волшебной войлочной плетью. Ожила Дзерасса и стала в семь раз лучше, чем была при жизни. А уходя, Уастырджи снова ударил ее своей волшебной плетью, и жизнь опять покинула тело Дзерассы.
Прошел год. Бедовый Сырдон проходил мимо склепа Дзерассы и услышал, что плачет там ребенок. Пошел Сырдон на нихас, где в то время собрались все три нартских рода.
— Да будет мир на вашем нихасе и да будет счастливо ваше утро!
— Пусть добро будет долей твоей, Сырдон!
И сказал Сырдон:
— Чудеса творятся на кладбище нартов: новорожденный плачет в склепе.
Выше всех на месте старшего сидел на нихасе Урызмаг. Услышав слова Сырдона, подумал он: «Не уберег, видно, легкомысленный брат мой в ту ночь нашу мать…» Вскочил Урызмаг и быстро пошел на кладбище. Вошел он в склеп, где лежало тело Дзерассы, и вынес оттуда новорожденную девочку.
Шатаной назвали девочку. Когда прошел месяц, была она как годовалая, а когда прошел год, ей можно было дать три года. И была она так мудра и красива, что от света лица ее темная ночь превращалась в день, а слова, сказанные ею, были прямее солнечных лучей и острее меча.
Возмужал Урызмаг и взял в жены красавицу Эльду из нартского рода Алагата.
А за это время подросла и Шатана.
За месяц вырастала она как за год, а за год вырастала словно за три года. Красавицей стала Шатана, равной не было ей среди нартских девушек. Стройная, искроглазая, как ангел, повернется — словно стрела пролетит, голос — как соловьиная песня, слово скажет в ответ — будто мать тебя обласкала, рука ее щедра и хлебосольна. А хлеб, что она испечет, таков, что крошка одна утоляет голод и пьянит, как алутон, хмельной напиток нартов.
Пришло ей время выходить замуж. Задумалась Шатана: «Вышла бы я замуж, но как мне узнать, кто мой суженый?» Взглянула на землю, взглянула на небо, но даже среди духов небесных и духов земных никого не нашла доблестнее и умнее Урызмага.
И не могла она ослушаться своего сердца. «Или быть мне женой Урызмага, или совсем не выйду я замуж», — решила она.
Легко решить, а трудно совершить. Самой признаться Урызмагу она робеет, а чужим устам поручить это признание не хочет.
«Что делать? Придется показать ему свое дерзкое лицо».
И вот как сказала она Урызмагу:
— Урызмаг, разве кто-нибудь отдает на сторону свое добро? Разве не жаль отдавать меня замуж в чужой род? Быть тебе моим мужем. Иначе не будет.
Загорелись от стыда уши Урызмага, волосы на голове поднялись дыбом.