Командир молча положил хлеб в свою полевую сумку, где хранился продовольственный запас отряда.
Прошло много часов. Бензиновая лампочка погасла, все лежали в полном мраке. Лишь на несколько мгновений капитан Костицын включил ручной электрический фонарь — батарея почти вся выгорела, темно-красная ниточка накалилась с трудом, не в силах преодолеть огромность мрака. Костицын разделил продукты, принесенные Игнатьевной, на десять частей. На каждого человека приходилось по картофелине и куску хлеба весом в шестьдесят-восемьдесят граммов.
— Ну что, дед, — сказал он забойщику, — не жалеешь, что остался с нами?
— Нет, — ответил старик, — чего жалеть! У меня тут на сердце спокойно.
— А ты бы рассказал что-нибудь, дед, — попросил голос из темноты.
— Правда, дед, послушаем тебя, — поддержал второй голос. — Ты не стесняйся, нас тут человек десять осталось, люди все рабочие.
— А с каких работ? — спросил старик.
— С разных. Вот товарищ капитан Костицын до войны учителем был.
— Я ботанику преподавал в учительском институте, — сказал капитан и рассмеялся.
— Ну вот, четверо нас тут — слесаря. Вот я и три друга мои.
— И все четверо Иванами зовемся. Четыре Ивана.
— Сержант Ладьин наборщиком был в типографии, а санитар наш Гаврилов… Он здесь, что ли?
— Здесь, — ответил голос, — кончилась моя санитарная работа.
— Гаврилов — он кладовщиком в инструментальном складе был.
— Ну, и один Федька парикмахером работал, а Кузин аппаратчиком был на химическом заводе.
— Вот и все наше войско.
— Это кто сказал, санитар? — спросил старик.
— Правильно, видишь, ты уж нас привык различать.
— Значит, шахтеров нет среди вас, подземных?
— Мы теперь все подземные, — сказал голос из дальнего угла, — все шахтеры.
— Это кто ж говорит, — спросил старик, — слесарь, что ли?
— Он самый.