Егор вздохнул и голой рукой, не боясь огня, вытащил из костра уголек.
— Никого я так не жалею, как женщин, — точно самому себе сказал Егор, закуривая. — Вот мы приставили их к корыту, царствуй у корыта. Вот твое счастье…
— Погоди, скоро забунтует баба, — с тяжелой и льстивой ноткой в голосе произнес пожилой рыжий ратник. Выгоревшая фуражка сохраняла еще след от ополченского креста. Он сидел на корточках, впившись взглядом в горящие головни, будто потеряв что‑то в костре.
Егор спросил его:
— Какой губернии?
— Вологодские.
— Бабу‑то небось согнул в бараний рог?
— Мы воевали… — уклончиво отозвался ополченец.
— Воевали! — заспорил Егор, — А баба твоя не воевала? Сколько у тебя ребят?
— Пяток набрался.
— Видишь… пять ртов! Пять душ! Надо было отвоевать их, пока ты на службе.
— Верно сказано… —горячо поддержали остальные. — Бабам в наши времена не легко пришлось.
Но ополченец не сдавался:
— Баловства тоже много пошло, избаловалась баба.
Егор покраснел и цыкнул на него:
— А ты не баловал? В Галиции по сеновалам не валялся?
Все захохотали. Захохотал и сам ополченец, засунув руку под фуражку.
— Мне что… Я — как ветерок.
— Вот и видно, что все мы ветерки. Покрутил и улетел… А кто виноват? Баба же…
— Верно… —опять поддержали Егора. — Скоро и баба свое спросит.
Один только ополченец еще пытался сопротивляться.
— Погоди, дело не в этом, — говорил он. — На германский фронт меня погнали, я шел! А сюда я пришел добровольно. И ты, и он, и все мы пришли добровольно. Здесь наша воля. За Советскую власть идем. За мир и пострадать можно… А где баба? Почему ее здесь нет?