Я положил записку в карман, и мы отправились в столовую, захватив по дороге чадо.
Кажется, все уже были в сборе. Госпожа Мозес обслуживала господина Мозеса, Симонэ и Олаф топтались возле стола с закусками, хозяин разливал настойку. Дю Барнстокр и чадо отправились на свои места, а я присоединился к мужчинам. Симонэ зловещим шепотом рассказывал Олафу о воздействии эдельвейсовой настойки на человеческие внутренности. Олаф, добродушно хмыкая, поедал икру. Тут вошла Кайса и принялась тарахтеть, обращаясь к хозяину:
— Они не желают идти, они сказали, раз не все собрались, так и они не пойдут. А когда все соберутся, тогда они и придут. Они так и сказали… И две бутылки пустые…
— Так пойди и скажи, что все собрались, — приказал хозяин.
— Они мне не верят, я и так сказала, что все собрались, а они мне…
— О ком речь? — отрывисто вопросил господин Мозес.
— Речь идет о господине Хинкусе, — ответил хозяин. — Он все еще пребывает на крыше, а я…
— Чего там на крыше! — сиплым басом сказало чадо. — Вон он, Хинкус! — И оно указало вилкой на Олафа.
— Дитя мое, вы заблуждаетесь, — мягко произнес дю Барнстокр, а Олаф добродушно осклабился и прогудел:
— Олаф Андварафорс, детка. Можно просто Олаф.
— А почему тогда он?.. — Вилка протянулась в мою сторону.
— Какого дьявола, Сневар?! — сказал Мозес. — Не хочет идти — пусть торчит на морозе.
— Уважаемый господин Мозес, — произнес хозяин с достоинством. — Именно сейчас весьма желательно, чтобы все были в сборе. Я имею сообщить моим уважаемым гостям весьма приятную новость… Кайса, быстро!
— Да не идут они…
Я поставил тарелку с закуской на столик.
— Погодите, — сказал я. — Сейчас я его приведу.
Выходя из столовой, я услыхал, как Симонэ сказал: «Правильно! Пусть-ка полиция займется своим делом», — после чего залился кладбищенским хохотом, сопровождавшим меня до самой чердачной лестницы.
Я поднялся по лестнице, толкнул грубую деревянную дверь и оказался в круглом, сплошь застекленном павильончике с узкими скамейками для отдыха вдоль стен. Здесь было холодно, странно пахло снегом и пылью, горой громоздились сложенные шезлонги. Фанерная дверь, ведущая на крышу, была приоткрыта.
Плоская крыша была покрыта толстым слоем снега, вокруг павильончика снег был утоптан, а дальше, к покосившейся антенне, вела тропинка, и в конце этой тропинки неподвижно сидел в шезлонге закутанный Хинкус. Левой рукой он придерживал на колене бутылку, а правую прятал за пазухой, должно быть, отогревал. Лица его почти не было видно, оно было закрыто воротником шубы и козырьком меховой шапки, только настороженные глаза поблескивали оттуда, словно тарантул глядел из норки.
— Пойдемте, Хинкус, — сказал я. — Все собрались. Ждут вас.
— Все? — хрипло спросил он.
Я кивнул и огляделся. Солнце скрылось за хребтом, снег в долине казался лиловатым, в темнеющее небо поднималась бледная луна. Краем глаза я заметил, что Хинкус внимательно следит за мной.