В поле... — повторила старуха. — Что ж ты-то с ними не поехала? Мне все было бы спокойнее.
- Устала я, тетя Шура.
—Устала... Скажи уж: «Еле на ногах держусь». Где это на тебе ездили? Дрожишь как овечий хвост.
Старуха помолчала, погремела тарелками. Зашипела струя воды из-под крана.
Как сироты безродные, — угрюмо сказала она наконец. — Одна сопливка домой гостей зазывает, другая на всю ночь куда-то усвистала... Что, тесно вам двоим в одной комнате?
Я не хотела Светке мешать... — печально сказала Таня. — Пусть похозяйничает.
И похозяйничала. Гляди. Зазвенели осколки.
Подумаешь, — равнодушно сказала Таня.
•— Не «подумаешь», а выдрать некому. Ох, я бы эту босоту шуганула... Сколько денег извели. Пальто теперь когда купишь?
Молчание.
—Устала — так ложись, 'нечего тут босиком стоять, — сказала наконец старуха. — Ложись, все равно я уж руки засалила, домою...
Они немного поспорили, но Таня настояла на своем. Я услышал недовольное шарканье по коридору. Старуха шла и ворчала:
—Шесть человек было, а рюмок задрязгали два десятка. Босота...
Рядом щелкнул замок, и я облегченно вздохнул. Почти следом вбежала Таня: без пальто, босиком.
—Эй!.. — громким шепотом сказала она. Я выступил из-за двери.
—Посиди пять минут тихо, там немного осталось...
И, видимо, неправильно истолковав мое молчание, я не умею говорить шепотом, добавила:
—Мне не хотелось, чтоб она тебя видела. Ревнует меня ко всем. Сын у нее есть, Аркадий, такой тюлень... Свет зажечь тебе?
Я покачал головой: мне не хотелось света. Пусть вся ночь пройдет в полутьме. И потом я боялся увидеть себя чужим в ее комнате. А на свету непременно бы увидел.
Комната была большая, метров около двадцати, и, чего я нигде не видел в новых домах, с двумя окнами! Вся ее задняя часть была задернута плотной занавеской, из-за которой выглядывал угол деревянной (так называемой полутораспальной) кровати. В передних углах я увидел два кресла, между окнами — письменный стол и на нем телевизор, поставленный с краю, чтобы осталось место писать. Здесь было все: и спальня, и столовая, и кабинет. Жилищная проблема, решенная где-то в конце пятидесятых годов. На всем был отпечаток бывшего уюта и какого-то неблагополучия.
Минут через десять в фартуке и в клетчатых тапочках вошла Таня.
Ты где? — спросила она, остановившись у двери.